— Понравилась! — неожиданно для себя запальчиво ответил Саша.
Скорее по инерции, чем по необходимости, Клава спросила:
— Это правда?
— Да!
Она выскочила из машины, хлопнув дверцей так, что задрожали стекла. Побежала к магазину, чтобы побыстрее скрыться с глаз Людникова. В дверях столкнулась с пожилой, седеющей женщиной — своей матерью, Мариной Васильевной Шорниковой. Та отстранила дочь свободной рукой, смерила ее с ног до головы насмешливым взглядом:
— Ты что, голубушка, с цепи сорвалась?
Всю жизнь, со своими и чужими, Марина Васильевна разговаривает грубовато, но без злого, недостойного человека чувства. Не умеет сердиться на людей, даже когда они этого и заслуживают. И на всех хватает ее большого сердца. Люди любят ее. Нет у нее недругов. Самые языкатые бабы не сочиняют о ней небылиц. Завистливые не завидуют. Хмурые, встретившись с ней, улыбаются. Все соседки что-нибудь должны ей: кто черный перец, кто корицу, кто червонец, а она — никому ничего. Редко к кому ходит в гости, а в ее доме на улице Крылова с утра до вечера двери не закрываются. Ей шестьдесят, а она уже лет десять ходит в бабках. На улице Крылова ее чаще всего называют бабой Мариной. Это крупная, ширококостная женщина с морщинистым грубоватым лицом деревенской, никогда не отдыхавшей старой труженицы. Ни время, ни большой достаток в семье, ни долгая жизнь в городе не заставили ее поменять одежду, привычную и любимую с крестьянской молодости. На бабе Марине длинная темная юбка и кофта со сборками навыпуск. Черные, с проблесками седины волосы гладко зачесаны, разделены строгим пробором, наполовину прикрыты ситцевым неярким платком. В ушах, розовых и маленьких, как у девчонки, тяжело раскачиваются серьги с дешевыми камешками. Баба Марина малограмотная, еле-еле читает, но наделена умом и сердцем, каких не приобретешь ни в одном университете.
Клава не хотела выглядеть несчастной ни перед матерью, ни перед кем другим. Взяла себя в руки, заставила одубелые от злости губы изобразить улыбку:
— Я помочь тебе хочу, мама…
Баба Марина опустила на тротуар большую плетеную корзину, полную винных и водочных бутылок.
— От тебя жди помощи как от козла молока. Не увиливай. Я спрашиваю: где ты была? Кто тебя вдоль и поперек исхлестал? Почему не на работе? В прогульщики записалась?
— Не беспокойся. С разрешения мастера запоздаю на час-полтора.
— Не на все мои вопросы ответила, голубушка. Я спрашиваю: кто тебя так исклевал, что перья дыбом стоят?
— Ах, ты вот о чем!.. С Сашкой поссорились. Я тебе дома все расскажу…
— Все знаю наперед! Не может тебя Сашка Людников обидеть. Так что, доченька, не жалуйся: ни одному твоему слову не поверю.
— Ну и не верь! Сама скоро убедишься, какой он, твой любимчик!..
Клава хотела взять тяжелую корзину, но мать не дала.
— Не твое это дело, а мое, домохозяйское, таскать корзины. Шагай себе быстрее на работу. Иди, кому говорю!
Клава ушла. Баба Марина посмотрела ей вслед, вздохнула и раздумчиво проговорила:
— Эх, беда ты моя сладкая! С какого края тебя кусать, чем запивать — ума не приложу.
Она взяла корзину и, переваливаясь с боку на бок, поплелась к трамвайной остановке. Бежевая «Победа» бесшумно шла вдоль тротуара и остановилась как раз возле бабы Марины. Открылась дверца, из машины выскочил Саша Людников.
— Здравствуйте, Марина Васильевна!
— Ты, Сашко?! Откуда тебя черти вынесли на своих хвостах? Почто оборвал курортную жизнь?
— Неотложные дела в мартене, Марина Васильевна.
— Хорошо, коли так. Дела — это всегда хорошо. Делом человек на земле держится. Особенно ежели оно доброе. Твои-то какие?
— Недобрые, Марина Васильевна.
— Почто так? По твоей или чужой воле?
— Еще не знаю. Будем разбираться…
— Ну, а с ней, с Клавдией, почто не разобрался? Чего не поделили?
— Трудный это вопрос, Марина Васильевна… — Он посмотрел на корзину с бутылками. — Что это вы столько хмельного накупили?
— Меньше никак нельзя. Гостей ждем целую ватагу. Сто рублей ухлопала на портвейны и коньяки. Чистое разорение этот юбилей.
— Какой юбилей?
— Да ты что, с луны свалился? И стар и млад знают про юбилей Шорникова. Стыдись! Кому-кому, а тебе надо раньше всех пронюхать про тот юбилей. Ты что, на курорте разве газет не читал? На вот, просветись.
Достала из корзины какую-то покупку, завернутую в газету. Развернула, разгладила на груди газетный лист, протянула Саше.
— Тут все обсказано.
На первой полосе многотиражки «Металлург» напечатан портрет пышноусого, улыбающегося во весь рот сталевара в спецовке и каске, сдвинутой на затылок. Над ним крупный заголовок: «Сорокалетие трудовой деятельности старейшего сталевара, бывшего землекопа и грабаря Ивана Федоровича Шорникова». Саша вернул газету бабе Марине.