— Прекратите. Обе, — орет на них Уилл.
Молли вырывается из его захвата и злобно шипит Трис:
— Ты ответишь за это, за все ответишь.
Мне кажется подозрительной такая реакция на воробушка. Ведь с Андре они не были друзьями и практически не общались. Я решаю проверить свои догадки и, подходя к Молли ближе, говорю:
— Знаешь. У тебя хреновая привычка нападать исподтишка, — она впивается в меня ненавидящим взглядом, будто пытается убить им на месте. Ха-ха, наивняшка, да у меня уже иммунитет на испепеляющие взгляды. — Особенно нападать в темных коридорах толпой, на маленькую девочку, — добавляю я, и мне кажется, в ее лице что-то дрогнуло. А потом оно гневно искажается:
— Заткнись, шлюха!
Как же хочется завязать потасовку. Удар в морду был бы оху**ным аргументом, но я сдуру надела новое платье, да и на каблуках не особо повоюешь. Так что будем действовать словом.
— Ты поняла о чем я, — констатирую факт. — Об этом мы не распространялись никому, а ты знаешь, что я имела в виду. По глазам вижу, что знаешь. Вот твой третий неизвестный, — поворачиваюсь я к Трис, тыкая пальцем в растерявшуюся Молли. — Мы не там искали, думая что на покушение способен только кто-то из парней.
— Ты ничего не докажешь! — Молли уже взяла себя в руки и усмехается, глядя на нас. — Никто ничего не докажет.
— А мне и не надо. — Я нагло ухмыляюсь, под стать ей, но во мне просто кипит гнев. И, прищуриваясь, продолжаю: — Дрю в лазарете, Андре не выдержал мук совести, а если ты еще раз посмеешь проделать что-то в подобном роде, то можешь свалиться с лестницы и сломать шею. Или, невзначай упасть в пропасть. И никому ничего за это не будет, особенно мне, ведь я трахаюсь с лидером. Подумай над моими словами.
Она краснеет от злости и ошарашено пялится на меня, начисто забыв о том, что мы все еще стоим в куче неофитов, потом разворачивается и уходит.
— Ты ненормальная, — смеется Кристина. — Разве можно было такое говорить вслух?
— Зато, Молли будет вести себя прилично, — бормочу я, отнимая у Юрайи флягу, и делаю глоток, чувствуя, как жжет язык крепкий напиток. И так весь день настроение ни к черту, а теперь опять судачить начнут. Твою-то мать, Эшли, ты когда-нибудь доиграешься. Но я уверенна, что игра стоила свеч.
— А ну-ка, тихо! — кричит Эрик и взбирается на ящик рядом с перилами возле пропасти.
Я смотрю на него, скрестив руки, чтобы не выдать себя мандражом. Интересно, что он скажет. Раздается звон чего-то вроде гонга, и вопли постепенно затихают, хотя шепотки не прекращаются.
— Спасибо, — произносит Эрик. — Как вам известно, мы собрались здесь, потому что Андре, неофит, покончил с собой сегодня днем. — Шепотки тоже замирают, остается только рев воды на дне пропасти. — Мы не знаем почему, — продолжает Эрик, — и было бы легко оплакать утрату сегодняшним вечером. Но мы не избирали легкую жизнь, когда вступали в Бесстрашие. И истина в том…
Эрик улыбается. Была бы я понаивней, то сочла бы улыбку искренней.
— Истина в том, что Андре сейчас исследует загробное, неведомое место. Он ушел в другой мир, сам сделал шаг чтобы попасть туда. Кому из нас хватит смелости ступить во тьму, не зная, что лежит за ней? Андре еще не стал членом фракции, но можно не сомневаться: он был храбрым!
— Что за чушь? — взвиваюсь я.
Но крики и возгласы толпы заглушают мой голос. Бесстрашные одобрительно восклицают на разные лады высокими и низкими, звонкими и глубокими голосами. Их рев подобен реву потока.
— Мы прославим его сегодня и будем помнить вечно! — вопит Эрик с таким благостным выражением на лице, словно это приятный воскресный пикничок, а не панихида. Кто-то протягивает ему бутылку, и он воздевает ее вверх к потолку.
— За Андре Отважного!
— За Андре! — ревет толпа.
Вокруг нас поднимаются руки с бутылками, а бесстрашные речитативом повторяют его имя.
— Андре! Андре! Андре!
Они твердят его имя, пока оно не утрачивает всякое сходство с именем и становится похожим на примитивный клич древнего племени. Я смотрю на Трис, она тоже в недоумении.
— Отважный? Отвагой было бы признать свою слабость и покинуть Бесстрашие, несмотря на позор, — она будто выплевывает эти слова.
— Это всего лишь дань уважения, — говорит ей Юрайя.
— Как можно отдавать дань уважения тому, кого не уважаешь? — фыркает Трис, и краска заливает ее щеки. — Это смехотворно, он повесился и Эрик называет это храбрым поступком?
— Он не был отважным! Он был подавлен, он был трусом, он чуть не убил тебя! — я тихонечко глажу ее по плечу, чтобы успокоить.
— Разве это здесь принято уважать? — Трис, кажется, сейчас расплачется.
— А чего ты ждала? — спрашивает Уилл. — Осуждения? Андре уже мертв. Он ничего не слышит, и уже слишком поздно.
Какой идиотизм! Андре позавидовал высокому рангу Трис и, в сговоре с такими же трусами, организовал неудачное покушение. А, испугавшись последствий, решил свести счеты с жизнью. И теперь его считают храбрым? Да что за хрень творится с Бесстрашием?
Не знаю, куда я иду. Наверное, никуда, просто подальше отсюда. Трис сдана на поруки Фору, а ребята ушли в тату салон вместе с Алом, который хоть и пытался извиниться, но дружеского общения у нас не особо вышло. Я брожу по темному, спортивному залу, пока не оказываюсь в классе метания ножей, решив потренироваться в одиночестве. Скинув каблуки, я сгребаю ножи со стола и монотонно расстреливаю мишени. Тяжелая сталь приятно холодит кожу, избавляя от всех ненужных и неприятных мыслей, оставляя лишь нестерпимый азарт, балансирующий на грани с детским ребячеством.
Ну и что?
Мне всего восемнадцать лет, имею я право немного расслабиться, пусть хоть таким способом?
Не знаю сколько я тут торчу, дырявя клинками дерево, может, часа два. В «Яме» заметно похолодало, а куртку я не взяла. Нужно возвращаться в спальню, но близкое соседство с душевой, где несколько часов назад повесился Андре, не вызывает во мне никакого желания спать. Я еще немного дурачусь, пока холод не начинает настойчиво подниматься по ногам, к самому сердцу.
«Пора идти» — решаю я, и тут ощущаю чье-то присутствие.
Он стоит неподвижно, а отблески тусклой лампы, зловеще играют тенями на его лице. Не зная чего ожидать, я торопливо обуваюсь и стараюсь убраться подальше от лидера. И тут он смотрит на меня, нехорошо смотрит. Не зло, не раздраженно, просто нехорошо, и я чувствую себя под этим взглядом крайне уязвленной, а он не спеша подходит ко мне. Впечатление производит не только взгляд. Вся его фигура, манера двигаться вызывают легкий трепет, как при встрече с хищником, когда не знаешь, что разумней: замереть на месте или убежать сломя голову. Он пугает и завораживает одновременно.
В его руках снова нетвердо балансирует бутылка, он жадно глотает из ее горла, ставит на стол и приваливается к тренажерам, все так же хищно на меня глядя. Глаза его холодны, в них плещется презрение. Сжав в кулаки пляшущие пальцы, я пробую взглянуть на него твердо и прямо, но мой взгляд упорно уходит в сторону, будто ломаясь, а его молчание начинает беспокоить.
— Кто это у нас тут? — пьяно, и как-то даже развязно тянет он, сильно сощурив глаза. — Слабая и мелкая неофитка из Дружелюбия, страшно популярная у лидеров Бесстрашия. Ты не знаешь, какого хера?
— Ты пьян, Эрик. Я не хочу…
— А кто-то здесь спрашивает что ты хочешь? — Он разводит руками и оглядывается, будто бы здесь и правда кто-то еще мог быть. — Я спрашиваю совсем другое. Кто ты такая, ебтв*юмать, и почему я, сука, всегда и везде натыкаюсь на тебя и твой поганый несдержанный язык?
— Мой несдержанный язык? И это ты мне говоришь? — я знаю, что он пьян, что бесполезно с ним спорить, да что там бесполезно, крайне опасно… Но иногда тормоза отказывают мне, что сейчас и происходит. — А кто растрепал всем о моих страхах, давая возможность надо мной издеваться? Кто восхваляет придурка, который трусливо решил сначала убить маленькую девчушку из-за рангов, а потом покончил собой, зная, что мести не избежать! И ты мне говоришь про мой язык!
— Ах вот как! Бл*дь ты поганая, как ты смеешь мне выговаривать? Ты появилась здесь и все пошло наперекосяк, а все почему? Потому что ты перестала бояться! Так вот, я тебя заставлю бояться так, как ты никогда еще в своей жизни не боялась!