Первым забеспокоился Альба. Волчонок прижал уши и тихонько заскулил.
— Что такое? Кто-то идет? — Тая прошептала едва слышно и шагнула к двери, вжавшись в косяк. Если ее откроют, то в полутьме кладовой девушку заметят не сразу. Альба свернулся клубочком, забившись между ногами девушки и стеной, чтобы его белая шерстка меньше выдавала их присутствие.
Но дверь не открылась. Напротив, с противоположной стороны раздался звон ключей и скрежет петель. Мара все-таки раздобыла другой замок и решила, хоть и с опозданием, закрыть кухню. Тая похолодела: выход из подсобки был только один. Если она останется ночевать в кухне, утром у всех возникнет очень много вопросов. Можно, конечно, сослаться на выросший аппетит будущей матери, но Нирина не дурочка и поймет, зачем девушка залезла ночью в кладовую со съестными припасами. Особенно после сегодняшнего разговора. И запрет ее до тех пор, пока выросший живот не сделает саму возможность побега нереальной. Оставался только один шанс, и Тая осторожно поскреблась в дверь изнутри:
— Мара, это ты? Это я, Тая. Открой, пожалуйста, выпусти меня.
Перезвон ключей затих, дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щелку Тая увидела худое лицо Мары.
— Тая? — в голосе кухарки сквозило недоверие. — Это точно ты, девочка?
— Я, это я, открывай, — девушка повернулась так, чтобы ее лицо было видно в щель.
Но кухарка не успокаивалась:
— Ты что здесь делаешь? Да еще ночью? — взгляд старой женщины скользнул вниз, туда, где у ног Таи вертелся Альба. — Да, еще и с этой псиной?
— Я все объясню, Мара, только выпусти меня, — Тая просительно сложила ладошки и захлопала ресницами.
Увы, ее чарующий карий взгляд безотказно действовал только на мужчин, а кухарка лишь сердито нахмурилась и, чуть приоткрыв дверь, сама скользнула внутрь, не выпуская Таю.
— Что это ты тут удумала? — Мара уперла руки в бока, строго глядя на набитую снедью Таину сумку. — Куда собралась?
— Я… — Тая разом растеряла всю свою сообразительность, понимая, что вранье — это еще хуже, чем воровство. И потому выдала все, как на духу, — Мара, милая, я ухожу, хочу найти отца ребенка, — с этими словами она положила руку на живот, словно придавая весомости своим словам.
— Совсем разум потеряла? — кухарка лишь всплеснула руками. — И куда ты пойдешь? В тягости? Одна-одинешенька?
— Со мной Альба пойдет, — Тая протянула руку, и белый волчонок тут же ткнулся мокрым носом в ее ладонь. — Он меня защитит и дорогу укажет. У него знаешь, какой нюх?
— От кого тебя этот задохлик защитит? — кухарка не сдавалась, а волчонок в ответ на оскорбление тихонько зарычал, чуть обнажив мелкие пока еще зубки. — От зайца разве что.
— Марушка, миленькая, только не говори Нирине, прошу тебя, — Тая прильнула к кухарке, заглядывая в глаза. — Она меня запрет до самых родов, а мне, правда, очень-очень надо его найти. Ну, как же ребенку без отца расти?
— Как-как? Как все растут, — кухарка поджала губы. — Не ты первая, не ты последняя, кого мужик обрюхатил и бросил. Это не повод бежать за ним очертя голову. Сама сгинешь и дитё погубишь.
— Не говори так о нем, — Тая отстранилась, чувствуя, как глаза защипало от предательских слез. — Дар Ветер не такой. Он ведь даже не знал…
— Не знал, что от постельных утех бывают дети? — Мара, видя Таины слезы, смягчилась, — Ну, ладно, не плачь. Иди сюда, дай обниму тебя.
Кухарка ласково прижала к себе Таю, погладила по спине.
— Любишь его, что ли? — спросила с каким-то недоверием, словно не думала, что такое вообще бывает.
Тая лишь молча кивнула, не вырываясь из объятий.
— Я тоже любила одного… Давно это было. Девчонкой совсем была, почти как ты сейчас, даже еще младше, — неожиданно Мара принялась откровенничать. — Да, только он не глядел на меня совсем, имени моего не знал. Он в нашу лавку каждый день за свежим хлебом приходил, а я все любовалась на него да мечтала… Потом меня родители в Илларх на обучение отправили. А год спустя матушка умерла от морового поветрия. И следом за нею отец. А я милостью Нирины осталась в пансионе насовсем. Приютила меня мать-настоятельница, как тебя вот также. Кухарить оставила, у меня только к тому талант и был. Поплакала я в подушку о маменьке с папенькой, да и забыла их. И любовь свою единственную тоже забыла…
Тая шмыгнула носом, отстранилась и удивленно посмотрела на кухарку: