Въ комнатѣ замѣтно было приготовленіе къ чему-то. На туалетѣ парюръ, на большомъ турецкомъ диванѣ бѣлое платье и мантилья. Самый полусвѣтъ намекалъ на какое-то бдѣніе, на необычное ожиданіе чего-то.
Они говорили. Разговоръ былъ вполголоса.
— Какъ ты проводилъ прежде эту ночь? — спросила Софья Николаевна.
— Ложился всегда спать, — отвѣчалъ Борисъ, придвигаясь къ дивану. — Мироновна меня будила. Я надѣвалъ мундиръ, сходилъ внизъ, бабушка въ залѣ — вся въ бѣломъ. Посадятъ въ карету и повезутъ. А какъ помоложе былъ, я никогда всей заутрени не выстаивалъ…
— А что?
— Дурно сдѣлается, отъ жару, отъ свѣчъ. Меня, бывало, выведутъ въ придѣлъ, гдѣ купель стоитъ.
— Вотъ ты какой слабенькій былъ, — проговорила Софья Николаевна и подняла лѣвую руку, какъ-будто желая дотронуться до головы Бориса.
— Слабенькій, — тихо повторилъ онъ.
— А теперь?
— Ну, теперь въ обморокъ не упаду.
— Знаешь что, Борисъ, — начала она, послѣ маленькой паузы — мнѣ эта ночь напомнила мое дѣтство, моихъ стариковъ… хорошо они молились… Они и сегодня, я думаю, вспоминаютъ меня… и мнѣ…
Она остановилась.
— Что же тебѣ? — быстро спросилъ Борисъ.
— Стыдно, Боря.
Софья Николаевна положила ему руку на плечо. Онъ промолчалъ.
— Вотъ мы въ церковь собираемся, — продолжала она, — будемъ стоять, свѣчку въ рукахъ держать, слушать такую радостную пѣснь… кругомъ торжество и примиреніе, а я боюсь, что въ сердцѣ его не будетъ.
— Почему же нѣтъ?
Софья Николаевна обвила его шею руками.
— Потому, мальчикъ ты мой безцѣнный, что я люблю тебя… Когда передо мною Богъ, когда все вызываетъ въ душѣ вѣру, молитву… сердце мнѣ сжимаетъ ѣдкое чувство… На меня, на меня на грѣшную ты тратишь свою молодость, я точно украла твою чистоту… и нечѣмъ мнѣ искупить этого!..
Борисъ молчалъ.
— Я счастлива, а ты? — Въ иныя минуты я не смѣю за тебя молиться… Вѣдь я взяла у тебя все лучшее, мучила, раздувала страсть въ ребенкѣ… и что же я дамъ въ замѣну…
Слезы слышались въ голосѣ. Софья Николаевна говорила отрывисто, точно будто каждое слово съ силой вырывалось изъ груди. Она подняла голову, посмотрѣла на Бориса и потомъ тотчасъ же опустила глаза.
— И если когда-нибудь ты охладѣешь ко мнѣ… ни одной минуты не скрывай этого… обо мнѣ не думай, не смущайся, у тебя цѣлая жизнь впереди, лови ее, а меня забудь… Тебѣ нельзя идти со мною всю жизнь, рука объ руку… ты будешь цвѣсти, я увядать… и потомъ, если ты меня заклеймишь упрекомъ, если ты даже скажешь, что я испортила, погубила твою жизнь — я роптать не стану… я заслужила это.
Софья Николаевна произнесла послѣднія слова громче, тверже, но грустно, почти болѣзненно-горько.
Борисъ схватилъ ея руку и началъ горячо цѣловать.
— Голубушка моя, радость моя, — шепталъ онъ: — что это съ тобой! Что за мысли!… Какого же мнѣ счастья? Да и кто же можетъ быть счастливѣй меня?… Я каждый день, каждый мигъ благодарю Бога за то…
— Нѣтъ, не благодари за меня, — прервала его Софья Николаевна: — я тѣшусь тобой… вотъ почему я великая грѣшница…
Борись съ какимъ-то удивленіемъ взглянулъ на неё.
— Зачѣмъ такъ говорить? — повторилъ онъ. — Это не твои чувства, радость моя. Откуда они у тебя?…
Его поразило настроеніе Софьи Николаевны. Онъ силился высказаться, спросить ее, отчего у ней пѣтъ въ эту минуту ея свѣтлаго взгляда, съ которымъ онъ такъ сжился…
— Зачѣмъ я такъ говорю? Я не знаю, Борисъ. Это у меня накипало и сказалось именно теперь, именно въ эту ночь, передъ Свѣтлымъ праздникомъ. — Я всегда весела, на все ясно смотрю и со всѣмъ примиряюсь… а тутъ вдругъ другой голосъ… строгій, горькій, но онъ явился же…
— Ты меня не хочешь-ли бросить? — вдругъ сказалъ Борисъ, и съ дѣтской живостью опустилъ голову на ея колѣни. — Какъ же я безъ тебя-то буду жить?…
— Бросить! — вскричала оиа и взяла его обѣими руками за голову. — Нѣтъ, нѣтъ! прекрасный мой мальчикъ. Жить для тебя хочу! Только прости меня, грѣшную, гадкую!…
— Не прощу, если хоть слово грустное скажешь…
Но лицо Софьи Николаевны просвѣтлѣло. Она съ увлеченіемъ цѣловала его глаза, волосы, губы…
Ударилъ колоколъ и загудѣлъ. — Борисъ и Софья Николаевна отскочили другъ отъ друга и перекрестились. Нѣсколько секундъ они какъ-то странно озирались кругомъ и молчали.