— Ничего, сударыня, осядется.
— И все это мерзкій мальчишка натворилъ. Но слушайте, это еще не все. Приподнялся онъ на кровати и кричитъ на меня; въ эту самую минуту входитъ сынокъ возлюбленный. Я не могла вытерпѣть, выбѣжала бѣгомъ изъ спальни. А они тамъ заперлись, битыхъ три часа шептались, и — что бы вы думали? — онъ ему пакетъ какой-то отдалъ; тотъ его наверху у себя читалъ. Вѣдь это завѣщаніе. Какой же можетъ бытъ другой пакетъ, скажите на милость?!..
— Можетъ бытъ, и оно, — промычалъ докторъ.
— Оно, непремѣнно оно! — Бабинька вскочила съ мѣста и заходила по комнатѣ.
— Что же это будетъ, Григорій Иванычъ? Вѣдь онъ теперь, Богъ знаетъ, что натворитъ. Умъ у него помрачился. Онъ мнѣ ничего не скажетъ.
— Можно все узнать, сударыня, — пробасилъ докторъ: — Онъ, вѣдь, не убѣжитъ отъ васъ. Ну, чтожь изъ того, что отдалъ сыну пакетъ?
— Какъ что, Григорій Иванычъ? Зачѣмъ онъ отдалъ, когда ему нужно въ бюрѣ лежать? Что они такое замышляютъ? Вѣдь, замышляютъ же они что-нибудь? — добивалась бабинька, наступая на доктора.
Онъ поднялъ на нее глаза, повелъ бровями и проговорилъ:
— Вздоръ все, матушка, нечего пустяковъ бояться. Что бы они тамъ ни замышляли, все выйдетъ одинъ болтунъ, кавардакъ. Ну что можетъ вашъ сынъ противъ васъ замыслить? Завѣщаніе, что-ли, перемѣнить? Да какъ же онъ его измѣнитъ? Васъ что-ли отстранить? Такъ кого же онъ, сударыня, при дѣтяхъ-то оставить — Мироновну или Палашку какую-нибудь?
— Вы не говорите этого, Григорій Иванычъ, я ужь чувствую, какія тутъ мины подводятся. Мое сердце чуетъ, кто тутъ всему причина.
Бабинька остановилась. Въ комнату вошла одна изъ босоногихъ дѣвицъ съ подносомъ, подала доктору чаю и стала, по обыкновенію, у притолка, опустивъ подносъ.
Бабинька взглянула на нее многозначительно; но дѣвица не поняла.
— Ступай! — сказала бабинька босоногой дѣвицѣ, и та скрылась.
— Это она, это та распутница тутъ дѣйствуетъ, — заговорила бабинька. — Вѣрьте мнѣ, Григорій Иванычъ, вѣдь вы знаете, какъ онъ всегда ея сторону бралъ, защищалъ ее всегда, въ домъ ввести хотѣлъ, дѣтей его воспитывать, — вы это все помните. Ну, вотъ онъ теперь и сдѣлаетъ штуку: онъ ее выпишетъ сюда, а меня по шеѣ, вонъ!
— Полноте, сударыня, — возразилъ докторъ.
— Нѣтъ, вы меня не утѣшайте; а поймите, какія тутъ пакости творятся. Припугните вы его, Григорій Иванычъ, чтобъ не имѣлъ онъ долгихъ разговоровъ съ сквернымъ мальчишкой…
— Вѣдь у меня, — продолжала бабинька со слезами — вся внутренность переворачивается, какъ подумаю, что такое посрамленіе я должна выносить. А будетъ это: чуетъ мое сердце, что будетъ. Такъ вы запретите ему разговоры. Они его уморятъ поскорѣй, чтобъ имъ вольнѣе было меня выгнать.
Докторъ всталъ.
— Гдѣ ему, сударыня, исторіи затѣвать! — проговорилъ онъ. — Онъ вотъ вчера посвѣжѣе былъ, такъ и похорохорился маленько; а какъ прикрутитъ, такъ какія тутъ распоряженія дѣлать? А этого, умника-то, выдрать бы надо. Напишите директору, чтобъ его исполосовали, такъ онъ и перестанетъ въболыніе-то лѣзть. Пойдемте, — надо провѣдать.
— Нѣтъ ужь, Григорій Иванычъ, вы меня не оставьте. Я здѣсь одна: меня задушатъ здѣсь. Всѣ людишки озлоблены… Постойте хоть вы за меня. Не дамъ я этой распутницѣ втереться въ мой домъ, осрамить меня на старости лѣтъ.
— Идемте, идемте — повторилъ докторъ. — Я, сударыня, языкомъ болтать лишняго не стану, а ужъ на меня вы можете положиться. И все обойдется, матушка; никто васъ не выгонитъ. Онъ, поди, теперь прощенья у васъ станетъ просить, что осмѣлился слово сказать.
Въ корридорѣ къ бабинькѣ подлетѣла наперсница и шепнула:
— Ѳеофанъ пріѣхалъ-съ.
— Узнай, гдѣ былъ.
— Баринъ не приказалъ къ себѣ пускать никого-съ.
— Какъ? — Бабинька остановилась. — Григорій Ивановичч! — крикнула она: — слышите вы?
— Что, матушка?
— Николинька никого къ себѣ впускать не велѣлъ. — Да ты врешь, скверная! — прикрикнула она на Фицку.
— Пѣтъ-съ, матушка барынька… Яковъ сейчасъ мнѣ говорилъ: не приказано-де пускать никого, и дверь на задвижкѣ-съ; я сама пробовала.