— Нѣтъ, тетя, никакихъ, — проговорилъ Борисъ. — Отъ васъ я ничего бы не скрылъ.
— Спасибо, добрый мой мальчикъ, Господь съ тобой. Прощай. — Она поцѣловала его въ лобъ и проводила до лѣстницы.
Онъ долго не могъ заснуть, передумывая о томъ, что онъ слышалъ, и мысленно любовался лицомъ Софьи Николаевны, вспоминалъ каждое движеніе этого лица.
Борисъ ѣхалъ въ гимназію точно послѣ вакаціи. Ему казалось, что прошло по крайней мѣрѣ мѣсяцъ, а еще недѣли не было съ-тѣхъ-поръ, какъ онъ въ послѣдній разъ вернулся оттуда, въ день смерти отца.
Съ ночи выпалъ снѣгъ. Улица смотрѣла веселѣе обыкновеннаго. Въ саняхъ было покойнѣе сидѣть, чѣмъ въ тряскихъ дрожкахъ; саврасая вятка бѣжала бойчѣе; дорога была мягкая, и снѣгъ блестѣлъ па солнцѣ.
Большая площадь, точно бѣлая скатерть, уходила вдоль набережной, и сливалась цвѣтомъ съ стѣнами и башнями кремля.
Подъѣзжая къ гимназіи, Борисъ опять перенесся въ свои прежній ученическій міръ: вспомнилъ, какъ его оставили безъ обѣда. Все это казалось ему смѣшнымъ; ему даже не вѣрилось, что онъ такой же гимназистъ, ученикъ седьмого класса, какъ и недѣлю тому назадъ. Онъ чувствовалъ также, что прежде ему пріятнѣе было приближаться къ гимназіи; онъ тамъ отдыхалъ отъ тоски и тягости большаго дома; теперь совсѣмъ не то: его манило домой; его наполняла дума объ всемъ, что онъ выслушалъ отъ тетки. Ея разсказъ, ея воспоминанія расширили какъ-то его жизнь, прояснили ему прошедшее, примирили съ нимъ. И еще дороже стало для него все существо Софьи Николаевны.
Мелочности и барства было очень мало въ натурѣ Бориса, но все-таки въ немъ явилось сознаніе, что онъ теперь почти полный господинъ въ домѣ, не такъ, какъ въ этой гимназіи, гдѣ все пахнетъ Егоромъ Пантелѣичемъ и разными другими уродами.
Шумно встрѣтили Бориса въ классѣ. Даже серьезный Абласовъ просіялъ и долго держалъ его за руку.
— Ну, братъ, Боря, — кричалъ Горшковъ: — мы безъ тебя тутъ совсѣмъ пропали. Іонка насъ грызетъ… «Я, говоритъ, знаю: у васъ тайное общество есть, на жизнь мою покушаетесь… Я, говоритъ, васъ всѣхъ въ кантонисты, а Телепнева въ фельдшера, говоритъ, отдамъ.»
Всѣ расхохотались, а потомъ притихли. Флеръ, нашитый на рукавѣ Бориса, сдержалъ общій взрывъ веселости. Самъ Горшковъ немножко смутился.
И всѣмъ сдѣлалось неловко. Разспрашивать Бориса о смерти отца никто не сталъ; утѣшать его никто не умѣлъ.
Борисъ сѣлъ на свое мѣсто, между Абласовымъ и Горшковымъ.
Абласовъ съ любовью смотрѣлъ на него и даже улыбался.
— Одинъ теперь въ домѣ,—спросилъ онъ — съ бабушкой остался?
— Она уѣхала.
— Какъ уѣхала? — закричалъ Горшковъ и вскочилъ съ мѣста. — Ура!…
— Уѣхала? — переспросилъ Абласовъ и придвинулся къ Борису: — когда же?
— Вчера. Собралась въ одно утро, взяла съ собой нѣмку и двухъ женщинъ, и отправилась къ себѣ въ деревню.
— Такъ тебѣ лафа! — вскричалъ Горшковъ.
— Такъ вы вдвоемъ съ Машей, — сказалъ Абласовъ — совсѣмъ хозяиномъ.
— Ахъ! я вамъ и не сказалъ… вѣдь Софья Николаевна пріѣхала.
И, не замѣчая того, Борисъ краснѣлъ.
— Это тетка-то изъ Москвы? — спросилъ Абласовъ, и посмотрѣлъ на Бориса своимъ спокойнымъ взглядомъ, немного из подлобья.
Борисъ потупился.
— Кабы вы знали, — заговорилъ онъ скоро — какъ мнѣ теперь хорошо. Это такая женщина, какой, конечно, мы съ вами не видали. — И онъ оглянулъ ихъ быстрымъ и ласкающимъ взглядомъ.
— Собой хороша? — спросилъ Горшковъ.
— Да не одна красота, прервалъ Борисъ, какъ добра, какое у ней обращеніе! Мы съ ней точно вѣкъ жили вмѣстѣ… и какъ только она пріѣхала, мнѣ точно и отца не жаль… никакой во мнѣ горечи нѣтъ, и все это въ два дня сдѣлалось, такъ, что и не вѣрится даже.
Раздался звонокъ и Борисъ не досказалъ того, что наполняло его душу.
«Вотъ я и школьникъ» подумалъ онъ: «и учиться надо по звонку, наверхъ ужъ не пойдешь.»
Абласовъ и Горшковъ привстали, но продолжали смотрѣть на Бориса. Тонъ его показался имъ чѣмъ-то новымъ.
— Такъ вотъ какъ, — тихо проговорилъ Абласовъ — ну и прекрасно!
— Ты все разскажи, какъ слѣдуетъ, — шепнулъ Борису Горшковъ, когда дверь отворилась и вошелъ Самородскій.
— Хорошо, въ перемѣну, — отвѣтилъ Борисъ и обернулся въ уголъ на молитву.
Самородскій, какъ только увидѣлъ Бориса, подозвалъ его. Смерть Николая Дмитрича была, конечно, извѣстна всѣмъ въ гимназіи. У Ардальона Захарыча сердце было доброе; онъ съ истиннымъ участіемъ началъ разспрашивать Бориса объ отцѣ, о наслѣдствѣ, о томъ, куда онъ сбирается въ университетъ, и проболталъ съ нимъ съ полчаса.