— Какъ тебѣ понравилось? спросилъ Телепневъ Абласова.
— Говоритъ толково.
— И наука занимательная.
— Да, да вотъ жалко по-русски учебниковъ-то нѣтъ. Слышалъ? онъ говорилъ, только и есть, что Гессъ и Реньо какой-то.
Не тянуло Телепнева къ занятіямъ. Не умѣлъ онъ приняться, не видѣлъ цѣли, потратился слишкомъ много на житейскія испытанія. А прошедшимъ все-таки существовать было нельзя. Какіе ни текли дни, а какъ-нибудь да надо было пробавляться насущнымъ. Позавидовать бы Телепневу оборваннымъ студентамъ, которые бились изъ того, чтобъ прожить такъ или иначе: нѣкоторые изъ куска хлѣба, другіе изъ-за лишняго полуштофа водки. Да такая зависть и западала уже въ сердце Телепнева. А все-таки не было стимуловъ къ дѣятельности, да и долго не могло ихъ явиться. Въ своей грусти, Телепневу негдѣ было искать утѣшенія;. онъ и предъ товарищами не могъ быть на распашку. Онъ еще ни одному человѣку въ мірѣ не сказалъ, что потерялъ онъ въ СофьѢ Николавнѣ; и вспоминались ему слова этой женщины, ея примирительныя рѣчи, ея постоянный призывъ къ свѣтлому наслажденію жизнью. Какія силы далъ ему этотъ постоянный призывъ? Онъ боялся останавливаться теперь на такомъ вопросѣ, но его грусть была не тихая, самоотверженная грусть, а какая-то недовольная, не молодая, безотрадная.
Телепневъ перезнакомился съ однокурсниками. Нѣкоторые изъ нихъ заходили къ нему; но пріятельство съ ними какъ-то не шло. Только долгошеій студентъ, котораго запримѣтилъ Телепневъ на лекціи батаники, нравился ему почему-то больше другихъ. Заходилъ къ нему Двужилинъ, являлся Гриневъ, приглашали они его въ разныя похожденія; но ему не хотѣлось пускаться. Эти господа не въ состояніи были завлечь его своимъ разгуломъ. Въ нихъ не было ничего привлекательнаго; ихъ разгулъ носилъ слишкомъ грубыя формы: Людмилки и Агашки, составляющія ихъ обстановку, совсѣмъ уже не существовали для Телепнева. Одъ въ этомъ отношеніи былъ вполнѣ застрахованъ.
Въ одно изъ послѣ-обѣдъ зашелъ къ нему Буеракинъ. Телепневъ какъ-то съ перваго раза обратилъ на него мало вниманія и это, кажется, задѣло Буеракина. Его видимо стала интересовать личность новичка.
— Чѣмъ вы думаете заняться? спросилъ онъ Телепнева
— Какъ придется, отвѣтилъ Телепневъ. Сказать по правдѣ, у меня нѣтъ еще настоящаго влеченія къ одной, какой-нибудь наукѣ.
— Что же, это не бѣда. Вѣдь оно только для красоты слога говорится, что:
А въ сущности-то учиться порядочно у насъ нельзя. А нельзя потому, что идемъ мы въ университетъ, сами не зная зачѣмъ. А здѣсь кругомъ все мерзости, пьянство, пустота непомѣрная, между профессорами и студентами никакихъ отношеній порядочныхъ; профессора — тупицы, старье. Разумѣется, долбить вездѣ можно, да огня-то нѣтъ настоящаго; вотъ кое-что и почитываешь, да и за то еще спасибо сказать нужно, что послѣдніе панталоны не пропьешь.
Телепневъ слушалъ и, по его настроенію, ему хотѣлось во всемъ согласиться съ Буеракинымъ.
— Вы вѣдь естественникъ? спросилъ онъ.
— Да-съ.
— А вотъ, кажется, профессоръ химіи не дурно читаетъ?
— Да-съ. Но только это на первый разъ такъ кажется. Системы у него никакой нѣтъ. По нѣмецкому учебнику катаетъ; а, впрочемъ, и за то спасибо.
— Вы у него не занимаетесь?
— Нѣтъ-съ. Я вѣдь въ спеціалисты себя не готовлю. У меня такихъ претензій нѣтъ. Да вѣдь у нихъ тамъ, въ лабораторіи, ничего путнаго не дѣлаютъ, какую-нибудь молочную кислоту по цѣлому году добываютъ, а при случаѣ спиртъ изъ лампъ потягиваютъ. И Буеракинъ засмѣялся.
— Вы все больше дома? спросилъ его Телепневъ.
— Да-съ. Я здѣсь пробовалъ всякую жизнь, а кончилъ тѣмъ, что засѣлъ. Пьянствовать не могу, въ туземный бомондъ пускаться не имѣю желанія, — вездѣ непроходимая глупость, чванство, развратъ… Не красиво-съ вообще, — остается тянуть по немножку лямку.
И все въ такомъ тонѣ говорилъ Буеракинъ, а Телепневъ слушалъ его и внутренно соглашался.
Горшковъ началъ вести жизнь привольную. На лекціи ходилъ мало, дома обѣдалъ рѣдко, а все больше въ гостяхъ. Вечера проводилъ также въ гостяхъ. Очень скоро стяжалъ онъ славу въ аристократическомъ мірѣ города К. Дамы и дѣвицы наперерывъ оказывали ему всякія любезности, и курьезно было видѣть оригинальную фигуру Горшкова съ его школьными манерами въ бонтонныхъ гостиныхъ, гдѣ онъ ни мало не стѣснялся. Уроковъ ему нашли довольно, такъ что онъ считалъ себя вполнѣ счастливымъ; только ему какъ-то не писалось; не тянуло его къ себѣ, въ квартиру, слишкомъ ужъ онъ заболтался съ барынями. Меньшая дочь генералілии сдѣлалась таки его ученицей. Горшковъ уже въ глаза называлъ ее лутикомъ, и очень заглядывался на ея каріе глазки. Видно, и онъ начиналъ забывать Надю. Къ Телепневу Горшковъ заходилъ каждый день, пилъ съ нимъ по утрамъ чай; но подолгу не оставался. Онъ, какъ добрый мальчикъ очень привязанный къ Борису, замѣчалъ, что грусть Телепнева принимаетъ какой-то апатическій, очень нехорошій оттѣнокъ. Но онъ не сознавалъ въ себѣ такой именно вещи, которою могъ-бы въ эту минуту разшевелить Телепнева. Ему какъ-то совѣстно становилось являться къ Борису со своими дѣтскими выходками. И онъ, и Абласовъ не смѣли коснуться до прошлаго, сказать что-нибудь о свѣтлыхъ дняхъ, которые переживали они въ дикомъ домѣ съ Софьей Николавной; это былъ между ними щекотливый пунктъ, но не потому что Борисъ избѣгалъ его, а потому, что они сами слишкомъ уважали внутреннюю жизнь своего товарища.