Я совершенно забыла о пирожных, хотелось поскорее убедиться, что дома ничего не случилось. Я вжала педаль почти до упора, пальцы сжались так, что костяшки побелели. Я так задумалась, что едва не врезалась в ограждение. Резко ударила по тормозам и едва не врезалась грудью в руль. Перекресток был перекрыт, натянуты желтые ленты, погрузившись в свои мысли, я не заметила предупреждающий знак выше по дороге. По глазам резанули красно-синие отблески, и к моему горлу подкатила тошнота, как тянуще - колючий шарик. Нужно было выйти из машины или сдать назад и объехать квартал, но я сидела, сжимая руль и закусив губу. Красные и синие искры прыгали по осколкам стекла и лужицам крови. Скорая помощь проехала мимо меня и только тогда я заставила себя выйти из машины. Полицейский ступил мне навстречу, о чем-то спросил, но его голос застрял в подушке тумана, что окружал разум. Всего в какой-то сотне метров, в самом настоящем доме горел самый настоящий свет. Люди ужинали, может быть, смотрели телевизор, может быть, ссорились. Но прямо передо мной все было похоже на последствия страшного апокалипсиса, будто кроме двух разбитых машин, пятен крови, полиции с их лентами и мигалками, никого не было. Я попятилась к бордюру и села, тихий голосок начал бормотать, что я испорчу брюки, и я удивилась, о каких глупостях думает человек в такой момент. В такой момент? В каком это смысле? Я сцепила руки между колен и в упор разглядывала камешки на обочине, пока мой взгляд не скользнул по яркому пятнышку. Шершавый мячик в горле катался туда-сюда, пока я не заставила себя снова глянуть на яркое пятнышко. Этим брелком Макс очень дорожил, его любимым камнем был аметист, и я заказала брелок для ключей с его инициалами у одного ювелира…
Меня стошнило, кто-то подал салфетки и воду. Меня не пытались увести, пожилой усатый инспектор посадил меня в патрульную машину, а парнишка, форма на котором висела мешком, незаметно вложил в руку брелок. И тогда я разрыдалась.
Мой муж погиб на месте. Не знаю, что заставило Макса в тот вечер поехать через этот перекресток. Обычно, он объезжал квартал, не хотел рисковать ради нескольких минут времени, и постоянно просил меня не ездить там. Каменный забор закрывает обзор на поворот в девяносто градусов, и тут всегда хватало пьяных подростков, которые любят повыпендриваться перед такими же пьяными подружками.
Машину Макса, черный Nissan Terra, протаранил пьяный на Mercedes GLE. Превышение скорости, кроме того, что он ехал пьяным и его ремень не был пристёгнут – он умер в больнице через несколько часов, после того, как не оставил моему мужу даже шанса выжить.
Самый сложный период наступил после похорон. На них собрались только самые близкие, несколько его коллег, общие друзья, мои родители. О его родных я ничего не знала, их не было и на нашей свадьбе. Дина почти не выходила из комнаты, но я старалась развеять этот липкий туман хотя бы вокруг нее. Сейчас моего надежного и сильного мужа не было рядом, впервые за долгие годы нашей семейной жизни я вынуждена была сама стать сильной. Давно забытое чувство – справляться в одиночку со своей болью. Директор фирмы отправил меня в отпуск, опасаясь, что я сорву крупный контракт, я не могла нормально работать, но я была даже рада - сейчас, как никогда прежде, я нужна своей дочери.
Я заварила кофе и взяла чашку. Черные узоры вокруг нежно - голубой ручки – любимая чашка Макса. Я как будто видела эту чашку в его руках, кофе по утрам и крепкий черный чай вечером.
Ароматный пар поднимался над чашкой, я смотрела на него какое-то время, потом взяла чашку за ручку и вскрикнула. Донышко чашки провалилось, на полу растеклась лужа, как большая коричневая клякса, горячие капли жалили ноги.
Руки задрожали, чашка разлетелась осколками рядом с пролитым кофе, я упала на колени, и разрыдалась, горько, взахлеб. Сейчас я не была сильной женщиной, которая занималась организацией похорон, поддержкой дочери, как будто не было этих дней самоубеждения: «ты сильная, ты переживешь это, ты справишься». Сейчас я сидела в луже кофе, и мне казалось, что сердце стало настолько огромным и тяжелым, что я просто задохнусь. Оно перекрыло легкие и гортань, и я никак не могла закричать. Чувство непоправимости. Так чувствует себя муха с оторванным крылышком, или сорванный цветок. Я знала, как все исправить, как я должна была поступить. Но уже не могла. Бессилие распухало, в какой то момент я совсем перестала дышать, мне хотелось, что бы сердце прямо сейчас разорвалось, чтобы сознание начало гаснуть, затухая постепенно, по краям, как начинает тлеть письмо, брошенное в камин. Сначала один уголок, потом другой.