Выбрать главу

Капитан сделал привычный жест: поднял подбородок вверх, словно воротничок синего мундира вдруг стал ему немного тесен. Потом толкнул дверь. Она откры­лась со скрипом. Если бы двери могли говорить, этот скрип означал бы: «Проходите, коль вам угодно, я не от­вечаю за последствия». И мы вошли.

То, что мы увидели, было похоже на записи в дневни­ке исследователя Африки. Казалось, домом овладели пол­чища тропических термитов, которые сожрали все живое и перепортили все вещи. Крупные предметы мебели оста­лись нетронутыми. Это была картина не столько разру­шения, сколько запустения. Дом состоял из одной-единственной комнаты. Кровать. Возле очага кучка дров. Стол перевернут. Кухонная утварь словно испарилась – сам не знаю, почему этот факт показался мне исполненным глу­бочайшей тайны. Никаких личных вещей моего предше­ственника тоже не было видно, исчезли и метеорологиче­ские приборы. Но этот разор показался мне скорее результатом какого-то странного помешательства, неже­ли стихийного бедствия. И хотя дом представлял собой весьма грустное зрелище, там можно было жить. Шум волн явственно доносился до нашего слуха.

– Куда поставить вещи господина инспектора ветров и облаков? – спросил подошедший сенегалец Coy. Моря­кам удалось наконец перенести багаж с берега к дому.

– Вот сюда, или поставьте здесь, все равно, – сказал я решительно, чтобы не показать, что его голос, прозву­чавший так неожиданно, заставил меня вздрогнуть.

Капитан сорвал на моряках раздражение, которое вы­зывала у него ситуация:

– Будьте добры, Coy, пусть ребята наведут порядок в этом бедламе.

Пока команда трудилась, расставляя сундуки и ве­щи на свои места, капитан предложил мне пройтись до маяка.

– Может быть, мы найдем вашего предшественника там, – сказал он мне, когда моряки остались далеко по­зади.

По имевшимся у него сведениям, на маяке тоже кто-то должен был жить. Он не помнил точно, кому принадле­жало это сооружение – голландцам, французам или кому-то еще, но у него был хозяин. Служитель маяка сосед­ствовал с метеорологом, а потому было совсем нетрудно предположить, что они могли в подобных обстоятельст­вах стать приятелями. Однако это было скорее умозаклю­чение, чем надежда. Такое предположение могло помочь нам найти метеоролога, но никак не объясняло состояние дома. В любом случае, на маяк стоило сходить.

Я помню, какое беспокойство владело мной, пока мы преодолевали это короткое расстояние. Конечно, в боль­шой степени его можно было объяснить моим душев­ным состоянием в тот момент. Кроме того, лес, рассти­лавшийся перед нами, был совсем не похож на обычный. Тропинка вела прямо к маяку. Иногда она отклонялась, скрывая под коварным мхом ямки в земле или болотис­тую почву. Сразу за деревьями плескалось море, до нас доносилось его монотонное дыхание. Но хуже всего бы­ла как раз тишина. Или, точнее сказать, отсутствие зву­ков. Ни пения птиц, ни стрекота насекомых. Множество стволов весьма значительного размера изогнулись под напором ветров. С корабля мне показалось, что лес был очень густым. Вид издалека нередко обманчив, когда мы судим о плотности массы людей или растительности, но на этот раз впечатление оказалось верным. Деревья стояли так плотно друг к другу, что порой было невоз­можно определить, когда два ствола шли от одного и то­го же корня, а когда поднимались каждый сам по себе. Местами тропинку пересекали мелкие ручейки. Похоже, это была талая вода с горных ледников, а не та, что бьет из ключей. Перешагнуть через них не стоило труда.

Верхушка маяка открылась нашим глазам неожидан­но, вдруг появившись над кронами самых высоких дере­вьев. Тропинка обрывалась у края леса. Мы увидели голую гранитную скалу, на которой возвышалось соору­жение. Океан окружал ее с трех сторон. Во время бурь волны, наверное, яростно бились о камни. Неизвестный строитель поработал здесь на совесть. Округлые, тол­стые стены, чтобы сдерживать натиск шторма; пять бой­ниц, как на средневековых башнях, открытых всем вет­рам; узкий балкон с перилами, покрытыми ржавчиной; купол со шпилем наверху. Единственной непонятной деталью была странная надстройка на балконе. Бревна и колья – многие с заостренными концами – перекрещивались в воздухе. Строительные леса для ремонта фаса­да? У нас не хватило ни времени, ни желания, чтобы поразмышлять на эту тему.

– Э-ге-гей! – закричал капитан и постучал рукой по железной двери. Никакого ответа не последовало, но этого толчка оказалось достаточно, чтобы убедиться, что дверь оказалась не запертой. Она поражала своей массивностью. Железо толщиной в ладонь скрепляли несколько дюжин свинцовых заклепок. Дверь была та­кой тяжелой, что нам пришлось толкать ее вдвоем, что­бы войти. Освещение внутри маяка показалось мне необычным. Дневной свет проникал через узкие про­емы в стенах, словно в старинном соборе. На стенах еще сохранились следы побелки. Вплотную к каменной кладке располагалась винтовая лестница, которая вела наверх. Насколько мы могли понять, нижний этаж был отведен под склад, где хранились продукты и всякая ут­варь.

Капитан что-то проворчал себе под нос. Я не расслы­шал его слов. Он стал решительно подниматься по лест­нице. Девяносто шесть ступеней отделяли каменный пол от деревянного настила верхнего этажа. Мы толкну­ли квадратную крышку люка и оказались внутри.

Как мы и предполагали, там было устроено прекрас­но оборудованное и теплое жилище. Печка с коленчатой трубой занимала центральное место в этом круглом пространстве. Только с одной стороны его сферическая форма нарушалась перегородкой, с дверью посередине. Возможно, там была кухня. Еще одна лестница вела на следующий этаж, где, скорее всего, находился механизм маяка. На этом, впрочем, гармония заканчивалась, пото­му как все предметы располагались в непостижимом уму порядке, не поддающемся никакой логике.

Вещи были аккуратно разложены на полу возле стен. Все, что мы обычно расставляем на полках или столах, размещалось здесь ровным слоем. Поверх каждой ко­робки или ящика обязательно что-нибудь лежало. На­пример: на ящике с ботинками красовался большой ку­сок угля. Или вот еще: цилиндрический бидон для керосина высотой в полметра, полный грязной одежды, сверху придавливала толстая доска. Ни кусок угля, ни доска не закрывали плотно ящик и бидон; во всяком случае, они не скрывали неприятного запаха, который исходил оттуда. Можно было предположить, что хозяин всех этих вещей боялся, что они упорхнут, как птички, освободившись от земного притяжения, и поэтому при­давливал свои сокровища тяжелыми грузами.

И наконец, кровать. Она была старой, с тонкими же­лезными прутьями над изголовьем. На ней под тремя толстыми одеялами лежал человек.

Вне всякого сомнения, мы его разбудили. Когда мы вошли, его глаза были открыты, но взгляд ничего не вы­ражал. Он смотрел на нас не мигая. Одеяла, словно мед­вежья шкура, закрывали его до самого носа. Комната ка­залась чистой, чего нельзя было сказать о хозяине. Картина, открывшаяся перед нашими глазами, свиде­тельствовала одновременно о его беззащитности, неоп­рятности и звериных повадках. Под кроватью виднелся ночной горшок, до краев полный остывшей мочи.

– Добрый день, техник морской сигнализации. Мы привезли сменщика для метеоролога, вашего соседа, – сказал капитан без всякого вступления, указав рукой в сторону дома. – Вы знаете, где его можно найти?

Слова капитана напомнили мне о том, что мы нахо­димся в полутора километрах от бухты, где высадились на берег. Это расстояние показалось мне в тот миг длиннее, чем путь от берегов Европы до этого острова. А еще я по­думал о том, что капитан уедет, и очень скоро.

Рука, покрытая черными волосами, попыталась сде­лать какое-то неопределенное движение. Однако на пол­пути замерла. Неподвижность человека бесила капи­тана: