Тем не менее ему было как будто приятно услышать во всех трех гостиницах один и тот же ответ, что на сегодняшнюю ночь нет свободной комнаты. Тогда он вспомнил о даче толстяка, бывшей часто предметом разговора между приятелями. Из данных ему указаний он мог прибыть туда вовремя, прежде чем друзья его улягутся спать. Он поспешно выпил глоток вина, передал своего коня человеку, обещавшему иметь за ним хороший надзор, и тотчас же отправился далее.
У него не хватило духу спросить о местожительстве Ирены, хотя он одну минуту и подумал об этом, хоть бы для того лишь, чтобы знать, как легче избегать ее. Но он не решился произнести этого имени и, закусив губы, побрел своим путем мимо садов и палисадников. Теплая ночь выманила всех жителей из домов. Под навесом плюща, в беседке, на садовых скамейках, балконах, в аллеях и на улицах было полно народу. Здесь и там явственно раздавался взрыв того таинственного смеха, который нередко вырывается среди глубокого молчания или тихой беседы, подобно высокой ракете, быстро вылетающей из общей группы огней фейерверка. В одном месте какой-то мужчина вторил вполголоса игре на цитре, в другом полный сопрано пел романс «Лесной царь» Шуберта, под аккомпанемент шумного рояля, в третьем доме раздавался концерт, в котором слышались звуки скрипки и кларнета. Тихие струйки ночного воздуха как будто сглаживали все диссонансы этих разнообразных звуков, которые, как щебетанье тысячи различных птичек в лесной чаще, сливались в один общий гармонический хор. Феликс невольно заслушался и остановился. Взор его случайно упал на хорошенький домик, весь в розовых кустах с палисадником, из-за которого выглядывали мальвы и подсолнечники. В доме царствовало совершенное безмолвие. В верхнем этаже был балкон, освещенный шаровидною лампою; наружная дверь была растворена; светлая комната казалась пустою. Вдруг, как раз в тот момент, когда кларнет должен был заиграть соло, в светлом окне балкона показалась тень. Стройная женская фигура остановилась сперва на пороге, потом выступила на балкон и, как будто желая лучше прислушаться, оперлась на перила. Черты лица нельзя было различить с улицы, хотя вещун-сердце и забилось в трепетном предчувствии, но Феликс страшился поверить его голосу. Вдруг тень зашевелилась; голова, как будто повинуясь чьему-то зову, повернулась. Около двух минут отчетливо рисовался профиль на светлом фоне дверной рамы. То была она: трепетное сердце узнало ее еще прежде и забилось теперь с двойною силою. Но видение скрылось внутри дома так же внезапно, как и появилось.
«Так вот где?» — Теперь он знал, теперь он заметил этот дом, который ему приходилось обходить. Феликс дрожал всем телом, и ноги не тотчас повиновались ему, когда он хотел оторваться от этого места и продолжать свое странствие. Он сбился, в душевном волнении, с дороги, пролегавшей вдоль озера, и забрел в сторону от нее к «семи источникам». Только здесь, в сырой гуще леса, понял он свою ошибку и стал ощупью, по звездам, пробираться на торную дорогу. Но он опять заблудился. Пот катился с него ручьем; тяжело вздыхая, прокладывал барон себе путь через чащу лесных побегов и кустарников и вырвался наконец, пыхтя, как подстреленный олень, на полянку, где увидел у своих ног колеи колес, а за маковками дерев — светлую синеву озера.
Полевой сторож, попавшийся тут же навстречу, указал ему настоящую дорогу. Барон увидел, что забрел далеко в сторону от цели своего путешествия; боязнь обеспокоить своих друзей слишком поздним ночным приходом придала ему крылья. Таким образом, Феликс, совершенно расстроенный, достиг дома Эдуарда.
Но молодость взяла свое; совершенно освеженный, он пробудился утром от легких сновидений, которыми оказывает обычное свое целебное действие душа, стремящаяся восстановить разрушенное равновесие сил. Это светлое настроение духа, как бы навеянное свежестью утра, не оставило его, хотя, при пробуждении, он должен был перед самим собою сознаться, что дела его шли сегодня не лучше, чем вчера. Чувство пробужденного мужества оживляло все его нравственное существо точно так же, как восстановленное обращение крови в жилах возвращает к жизни физический организм человека. «Я не погибну», — говорил он сам себе. Испытываемое чувство было совершенно иное, чем то, которое овладело им накануне. Феликс растворил окно и долго вдыхал в себя свежий аромат сосновых дерев. Потом он приблизился к мольберту, на котором стоял картон Коле, изображавший вполне отчетливо первую сцену фантастического рассказа о Венере, эскиз которого, набросанный на длинном, свернутом листе бумаге, валялся вблизи. Феликс был настолько художник, что без всяких пояснений мог схватить общие черты этой курьезной фантазии, которая в нестерпимом его душевном настроении пришлась ему как нельзя больше по вкусу. Он расположился перед станком на деревянной скамейке и углубился в созерцание почти оконченного первого листа. Прелестная богиня, держа за руку своего мальчугана, выступала, наполовину в тени, из дико заросшей горной расщелины и с изумлением смотрела в ту сторону, где красовался на возвышении город с башнями и куполами. Через реку, огибавшую холмистую возвышенность, был переброшен мост старинной архитектуры, по которому двигался обоз с нагруженными телегами, в сопровождении нескольких путешественников. На втором плане изображено было стадо с пастухом, который лежа играл на свирели. Фигуры были нарисованы твердою и несколько сухою манерою, но общий оттенок строгости, господствовавший в целом, возвышал фантастическую прелесть картины и уносил зрителя далеко прочь от будничных образов действительности.