Наряд вдовы был вполне добродетелен, хотя и выставлял в наивозможно лучшем свете ее уже несколько полный стан. В обращении своем она держалась благоразумной середины между той строгою сдержанностью, которая отличает богобоязненную женщину известных лет от необузданной шаловливой вольности, и той чрезмерной свободою, которою отличалась ее крестница… Вдова дала довольно ясно заметить, что стройный, мужественный стан молчаливого Феликса произвел на нее некоторое впечатление, однако она очень умно сумела придать этому несколько плутовской покровительственный оттенок. И только тогда, когда этот неблагодарный, бедная душа которого даже и не предчувствовала одержанной победы, по-прежнему оставался рассеян и боязливо оглядывался вдаль, опасаясь встретиться с тою, которую должен был избегать, только тогда лишила она его своего расположения и обратила его на Коле, который был ей представлен Розенбушем как художник самого строгого стиля, из которого она могла образовать еще более ревностного христианина и приобрести в нем нового деятеля для церковной живописи. Коле, терпеливо улыбаясь, покорился своей участи и начал, как умел, ухаживать за вдовой, чтобы не мешать счастливому исходу всей комедии.
Пробродив с четверть часа по берегу, кто-то как бы нечаянно предложил прокатиться по озеру; предложение принято единогласно после нескольких хорошо сыгранных попыток сопротивления со стороны крестной мамаши и усиленных просьб, ласк и задабриваний со стороны белокурой Нанни. Феликс взялся тоже за весла, так как не раз и в Старом и в Новом Свете уже имел возможность упражняться в этом искусстве, и лодка, покачиваясь под тяжестью своего веселого груза, поплыла вскоре по золотистым волнам озера.
Коле сидел на руле и думал, несмотря на близкое соседство хорошенькой почитательницы искусства, о своей Венере.
Обе влюбленные парочки разместились на средних скамейках; Эльфингер задумчиво глядел в милое лицо своей возлюбленной, которая бороздила своими бледными ручками зеленые волны и, видимо, от души радовалась сегодня всем прелестям мира. Она подняла высоко свой большой зонтик и держала его так, чтобы тенью его мог пользоваться и ее сосед; это была первая милость, выпавшая на долю ее нетребовательного поклонника и делавшая его неизмеримо счастливым. Ее задорливая сестра утверждала напротив того, что розенбушевская большая шляпа — собственно семейная шляпа и может защитить целый корабль от знойных лучей солнца. Она сняла с себя шляпку, привязала к зонтику белый платочек, который должен был изображать флаг, и говорила, что очень рада буре, которая неминуемо должна будет разразиться и увлечет всех на дно озера, исключая тех, кто умеет плавать. Сама она умела плавать в совершенстве и предполагала также спасти кого-нибудь из присутствующих мужчин, за исключением, разумеется, Розенбуша, бархатный сюртучок которого слишком тяжел и неминуемо увлечет своего владельца вглубь.
Тетушка Бабетта (так звали крестную мамашу) попыталась было скорчить недовольную мину. Но так как никто не обращал на это никакого внимания, то она заблагорассудила за лучшее принять участие в общем веселье, тем более что жара делала всякое принуждение невыносимым. Она сбросила со своих круглых плеч флеровую косынку, сняла перчатки и развязала ленты шляпки, отчего казалась такою же молодою и, во всяком случае, более оживленною, чем серьезная, сосредоточенная Фанни. Да к тому же она смеялась громче обеих девушек над шутками баталиста. Розенбуш был известен своим талантом подражать крику перепелов, кудахтанью кур, визгу пилы и т. п. Он рассказывал длинные, забавные анекдоты на различные голоса и пробормотал, в тоне торжественного церковного красноречия, какую-то тарабарщину, выдавая ее за настоящую английскую проповедь. Но всего удачнее сыграл он сцену, изображавшую ночное бдение монахини на хорах монастырской церкви. Он повязал платком голову, завернулся в дамскую накидку так, что из-под нее видны были только одни глаза, нос и сложенные на груди пальцы. Затем он с притворным усердием, беспрерывно изменяя выражение глаз и покачивая головой, начал бормотать, перебирая четки, то как сонная, дряхлая монахиня, беспрерывно засыпавшая и клевавшая носом среди молитвы, то как убитая горем, от души кающаяся грешница, то как зажиточная поседевшая в монастыре сестра, не особенно себя насилующая, которая, чтоб поддержать в себе бодрость, украдкой нюхала табак.