Ирена обняла дядю и так нежно ласкалась к нему, что он не в силах был противостоять ее мольбам. Вздыхая, вышел он из дому, втайне проклиная эту чисто женскую прихоть, — сперва оттолкнуть от себя человека, чтобы потом всю жизнь из-за него мучиться.
Она вышла на балкон, сказала, как отыскать ближайший путь к дому доктора, и затем, в ожидании возвращения дяди, терпеливо стояла на балконе, несмотря на то, что ночь была темная и холодная.
Через четверть часа дядя вернулся, но не принес никакой успокоительной вести. Доктор еще не возвращался с виллы Росселя и, по всем вероятиям, проведет там ночь. Утром немедленно дадут знать обо всем, это свято обещала жена доктора, которую он поднял с постели.
Ирене пришлось таким образом провести ночь в состоянии самой мучительной неизвестности.
Рано утром явился доктор. Его понудило к этому визиту не только ночное посещение, но также и письмо, которое Шнец поручил ему передать барону, своему старинному товарищу по оружию. В обычном своем забавном стиле Шнец дополнял докторский бюллетень о состоянии здоровья больного разными побочными объяснениями и обстоятельствами.
«Рана на правой руке, — стояло в конце письма, — по-видимому, совершенно не опасна; правда, какая-то жила повреждена, но не перерезана, так что решимость нашего благородного юноши увеличить собою число голодных каменотесов едва ли пострадает от грубого вмешательства старобаварского кулака. Что касается до раны в левом плече, то она, по словам доктора, внушает довольно серьезные опасения. Нож задел легкое, потеря крови была довольно значительная, и больной нуждается в продолжительном покое и хорошем уходе. Во всяком случае, он долго еще не будет в состоянии владеть левой рукой. Впрочем, в вилле Росселя больной нашел наилучший, вполне соответствующий уход, так что о серьезной опасности не может быть и речи».
Доктор, видевший в первый раз барона и молодую барышню, не видел ничего странного в живом участии свидетельницы несчастного происшествия к раненому. Он скоро откланялся, дав обещание доставлять регулярные сведения о состоянии больного. Едва доктор вышел, как Ирена объявила, что не тронется из Штарнберга, пока не минует для Феликса всякая опасность. Но затем она не останется ни одного часа более по сю сторону Альп: ей дышится здесь так тяжело.
Дядя должен был дать ей свое честное слово не показывать даже и Шнецу, как близок им обоим больной, и делать вид, что их участие к Феликсу происходит единственно из любви к ближнему. В сущности, она питает к Феликсу теперь лишь это чувство и никогда бы не могла простить себе, если бы уехала прежде, чем определилось, не нужна ли ему еще ее помощь. Тем не менее всякая соединявшая их прежде связь окончательно и навсегда порвана.
ГЛАВА Х
И в самом деле, разве можно было думать, что не любовь к ближнему вообще, а какое-либо другое чувство, несмотря на все успокаивающие уверения доктора, не позволяет высокорожденной барышне в течение целого дня спокойно заняться каким бы то ни было делом или спокойно посидеть на месте, но заставляет ее переходить от рояля к письменному столу, от мольберта на балкон, из сада спускаться к озеру? Звуки шагов на лестнице или в сенях, стук колес каждого проезжавшего экипажа заставляли ее всякий раз вздрагивать. Впрочем, она вообще настолько владела собою, что ни единым словом не обнаружила встревоженного своего настроения. Но лихорадочное ее беспокойство не ускользнуло от внимания дяди, которому почти впервые удалось заглянуть в это гордое и обыкновенно замкнутое сердце; несмотря на то, что бедное дитя сильно тревожило его беспомощным своим горем, он втайне ему почти радовался.
Впервые после многих-многих лет удалось ему чувствовать себя по отношению к Ирене мудрецом, которому обстоятельства дела отдали справедливость. Племянница расплачивалась теперь за то, что пренебрегла советы житейского опыта своего дяди. Но так как барон действительно любил Ирену, то по отношению к юной страдалице он вел себя с изысканной нежностью и вниманием, ни одним словом не затрагивал ее затаенного горя и только по временам бранил Шнеца, который мог бы хоть раз в день заходить к ним и лично сообщать о состоянии больного, тем более что от виллы Росселя к ним не бог знает как далеко.
Он знал, что таково было и желание Ирены и что она, внимательно прислушиваясь ко всякому шуму шагов, поджидала именно Шнеца, но когда и после обеда не получалось новых вестей, то он, закинув за спину свое охотничье ружье, поцеловал руку своей бледной племянницы и вышел из дому, чтобы побродить по ближайшим лесам. На случай, если бы Шнец пришел, барон просил задержать его до вечера.