С этого времени мы утратили последнюю нравственную поддержку, тем более что мало-помалу в городе стало известно, что именно повергло в несчастье дочь и убило сына. Друзья не могли воздержаться от выражений соболезнования, которые оскорбляли жену и принудили меня покинуть город. Я отправился на север Германии, где на следующий год похоронил жену; я бросил заниматься живописью, гравирование на меди стало мне тоже в тягость. Покинув Баварию, я переменил свое имя, которое принесло мне столько бесчестия и горя, и напечатал во всех газетах воззвание к отвергнутой мною дочери, прося ее возвратиться к своему одинокому отцу, простить его и помочь ему влачить его тяжелое существование.
Но несмотря на то, что я печатал эти воззвания в течение нескольких лет, я никогда не получал никакого известия о дочери.
Наконец я вполне убедился, что она умерла, и когда это убеждение во мне укрепилось, для чего, конечно, понадобилось более десяти лет, во мне произошла замечательная перемена. После всех пережитых мною несчастных событий я вновь успокоился; бывали минуты, когда мне было самому трудно поверить, что все это со мною случилось, и узнавать самого себя в человеке, ошибки и глупости которого привели к таким печальным последствиям. Я зашел так далеко в процессе переживания самого себя, в перерождении моего внутреннего «я», что положительно испытывал нечто вроде любопытства. Мне захотелось снова увидеть город, в котором случились с моим предшественником все эти позорные и печальные происшествия.
Таким образом, я прибыл однажды действительно в Мюнхен, который я, конечно, с трудом узнал, так как постройки, в проектировании которых я принимал участие, теперь были уже окончены и на той же почве образовался совсем новый город. Я сам тоже не был узнан. Я был уже сед, глух, одинок, носил другое имя и жил как отшельник, днем не выходя почти из дому, разве только изредка посещал мастерские молодых художников, переселившихся сюда во время моего отсутствия. Мне случилось встретиться в пивной с одним из своих хороших знакомых из времен блестящей эпохи моей жизни, но он и не подозревал, кто был человек, который сидел, ел и пил с ним за одним столом.
Так прожил я здесь лет шесть или семь, причисляя себя к отжившим. Случайно видя себя в зеркале, я пугался собственного своего лица. Просто невероятно, дорогой друг, как живуча иногда человеческая натура. Кроме любви к искусству и к некоторым добрым молодым людям, выказывавшим мне всегда глубокое уважение, не было ничего, что приковывало бы меня к жизни. С тех пор, что фотография приняла такое сильное развитие, гравировальное искусство казалось мне совершенно излишним и пригодным разве только на то, чтобы готовить этикеты к бутылкам и виньетки к объявлениям.
Я делался все бездеятельнее, осмотрительнее и, если хотите, мудрее. Только я сам мало уважал эту мудрость, таившуюся в обносках человека, по временам даже она вызывала во мне омерзение и наводила какой-то ужас.
Старик проговорил последние слова так уныло и так низко склонил при этом свою седую грудь, что Шнец не мог не почувствовать к нему самого искреннего сострадания.
В то же время он с удивлением спрашивал себя, как это могло случиться, что, находясь в течение нескольких лет в частых сношениях с этим состарившимся в горе человеком, никому ни разу не приходило в голову ознакомиться с его судьбой.
Он высказал свою мысль вслух, сердито браня презренные условия, при которых приходилось жить.
— Нечего сказать, рай! — ворчал он не то про себя, не то громко.
— Там думают, что бог знает в каких близких отношениях находятся друг к другу, а между тем и те немногие люди, которых считаешь заслуживающими внимания, стоят к тебе ничуть не ближе, чем дикие звери стояли к нашим прародителям. Впрочем, в этом случае большая часть вины лежит не на нас. Зачем вы сами не выразили желания проломить лед? Для вас давно было бы гораздо лучше, если бы вы доверились кому-нибудь из нас.
Старик снова поднял голову, но все еще не открывая глаз, поймал и крепко пожал руку Шнеца.
— Быть может, еще не поздно, — проговорил он прерывающимся голосом. — Вы можете, я надеюсь, еще и теперь помочь мне, еще раз сделать сносною мою жизнь. Послушайте только, что случилось со мною за это последнее время.