ГЛАВА IV
Неделя проходила за неделей. Уже веяло осенью. Поблекли последние цветы на розовых кустах маленького луга, по вечерам стали появляться над озером беловатые полосы тумана. Минула еще неделя, и густой мелкий дождь, как бы плотно сотканною завесою, совершенно замаскировал противоположный берег и цепь гор на горизонте. Когда завеса рассеялась, опять открылся прежний ландшафт, но краски значительно уже изменились. Высокие буковые леса пожелтели, прозрачные зеленые волны сделались мутными и получили бледно-серый отлив, а горные вершины покрылись меланхолическою белизною первого снега.
Сам Россель, всегда относившийся к окружающей природе с полным равнодушием и утверждавший, что признаваемое всеми влияние ее на наше расположение духа не что иное, как сентиментальный предрассудок, выражал Коле большое неудовольствие на холодный и сырой воздух, туман, который, по словам его, умышленно показался в нынешнем году так рано, вследствие того, что им предстоит пробыть здесь еще некоторое время до выздоровления Феликса. Печи, не топившиеся в течение многих уже лет, отказывались служить, и поневоле пришлось не топить в столовой, но Коле, которого согревал внутренний огонь, продолжал работать над своею легендою о Венере, хотя толстяк потерял уже к ней всякий интерес и постоянно трунил над тем, что нагой красоте хотят во что бы то ни стало дать право гражданства под таким пасмурным, холодным небом.
Когда осеннее солнце, как будто вспомнив былые времена, иногда, около полудня, озаряло природу и своими все еще теплыми лучами воскрешало на несколько часов волшебную картину запоздалого лета, Россель все-таки оставался в прежнем дурном расположении духа, которое он старался скрывать только от Феликса.
Шнец скоро нашел истинную причину меланхолического настроения Росселя в небрежной холодности, с которою относилась к нему Ценз. Странная, причудливая привязанность Росселя к этой девушке разгоралась все более и более. Узнав тайну ее происхождения, Россель сделался задумчив, потерял аппетит, удалялся от всех, за исключением часов, проводимых у постели Феликса, и даже не появлялся к обеденному столу. Шнец предполагал, что он сделал Ценз предложение и получил от нее формальный отказ.
Причудливая девушка вела себя во все это время совершенно хладнокровно и свободно. Она, конечно, не так много хохотала, как летом, но никогда не являлась с заплаканными глазами и вообще какими бы то ни было признаками тайного горя. Даже и в присутствии Феликса лицо ее выражало спокойствие и веселие.
В тот день, как больной, опираясь на руку Шнеца, в первый раз спустился вниз, в сад, Ценз неожиданно последовала за ними, с соломенною шляпою на голове, держа в руках маленький саквояж, в котором помещались все ее пожитки, незадолго перед тем доставленные по ее распоряжению из гостиницы, и спокойно объявила, что возвращается в город, за минованием в ней надобности. «Барон почти выздоровел, — говорила она, — а старая Катти настолько отвыкла от полынной настойки, что может одна управиться с домашним хозяйством». Когда Шнец спросил у нее, намерена ли она поселиться у деда, Ценз отвечала, слегка покраснев, что сама еще хорошенько не знает, но что до сих пор они обходились друг без друга. Впрочем, будущее известно одному Богу. Во всяком случае, она должна прежде покороче познакомиться с дедом; но свободы своей ни за что терять не намерена. Феликс, не посвященный еще в историю Шёпфа, слушал этот разговор с удивлением. Он от всего сердца благодарил добрую девушку и дружески пожал ей руку. Она не отвечала на его пожатие, как бы желая сказать: все это отлично, но помочь мне не может. Дав Шнецу обещание сообщить свой адрес, когда отыщет себе квартиру, она, со словами: «Прощайте, желаю вам скорее выздороветь», быстрыми и твердыми шагами пошла по направлению к садовой решетке, так что никому не могло прийти и в голову, что тут дело шло о разлуке, при которой у бедной девушки сердце обливалось кровью.
Россель, с которым она вовсе не простилась, погрузился, после ее отъезда, в еще большую меланхолию, и Коле, знавший обыкновенно менее всего о том, что вокруг него происходило, подливал масло в огонь, рассыпаясь в похвалах причудливой девушке, отсутствие которой ощущалось всюду. Он должен был довольствоваться тем, что увековечил ее тоненький носик и золотистые волосы в монастырской сцене, которая, по мнению толстяка, не вполне ему удалась.