Но где найти такой материал, который бы в моих руках не рассыпался и не разбивался бы вдребезги? Для моего призвания наше узкое, современное общество так же неподходяще, как для твоей художественной деятельности безлюдная песчаная пустыня. Наш бюрократический, тщательно размеренный, как бы по шаблону выведенный, культурный мир не допускает самостоятельных вторжений в область своей жалкой будничной жизни, не дозволяет никому положить на нее печать своей индивидуальности, а я уж так создан, что этим только и могло бы быть удовлетворено мое внутреннее чувство, которое сродно с художественным в том отношении, что оно стремится созидать так, как не в силах создать другой, трудясь по тому же плану и слепо подражая тому же образу.
Очень может быть, что личный опыт в собственной моей, крошечной отчизне дал мне неверное понятие о том, на что может надеяться человек, отдавшийся самостоятельной деятельности в этом Старом Свете. Может быть, если бы я нашел место в Северо-Германском союзе!.. Но и этим не была бы мне оказана особенная помощь; по крайней мере, я имел случай познакомиться с прусскими ландратами и не желал бы поменяться с ними ролями! Иметь в перспективе, как крайний предел честолюбия, величавый образ обер-президента с седою головою и с очерствелым, в пыли деловых бумаг, сердцем!
Нет, дорогой мой! Шнец вымолвил поистине правдивое слово: я явился на свет не тогда, когда следовало; я годился бы в Средние века, когда среди возникавшей цивилизации прорывались проблески старинной дикости и независимости и когда можно было, будучи вооруженным с головы до ног, быть в то же время хорошим гражданином. Но так как этот анахронизм исправить более нельзя, я сделаю, по крайней мере, все возможное, чтобы отыскать такое местечко на земном шаре, где самобытность не ставилась бы в вину и где человек с оригинальным взглядом и самостоятельными стремлениями не затирался бы в массе пошлых и обыденных людей.
Я видел Новый Свет настолько, чтобы быть уверенным, что там я буду более на своем месте, чем здесь. Я не ценю эту обетованную землю выше, чем она заслуживает; позитивные, гуманные и душевные дары и наслаждения, которые она дает, конечно, скудны. Но там благодатное изобилие таких данных, из которых можно созидать, таких условий, в которых возможна самобытная деятельность.
Поэтому я раскинул умом и снова переправляюсь по ту сторону большой воды, чтобы там основаться. Как ни благодетельна и ни целебна эта решимость — но разлука все-таки дело нелегкое. Поэтому я буду готовиться к ней в глубоком уединении, упражняя себя в то же время в лишениях и укрепляя свое тело настолько, насколько это необходимо в тех странах.
Я рассчитываю в течение нескольких месяцев справиться со всеми этими задачами. Потом, прежде чем стряхнуть со своих ног пыль Старого Света, я еще раз приду к тебе, старый дружище. Не все обстояло между нами так, как бы следовало, хотя, разумеется, никто не виноват в том, что жизнь не оставила нас такими, какими были и мы назад тому десять лет, и наделила каждого из нас посторонними привязанностями. Многим из того, что каждый для себя вынес из жизни, не было возможности поделиться даже с ближайшим другом, не испытавшим того же самого. Даже последнее время принесло с собою для нас много нового; каждый должен хранить это новое для себя: тебе на долю выпало чудное счастье, мне — разные невзгоды и горькие испытания. Пути наши шли врознь. Теперь, когда я расстаюсь со Старым Светом, дозволь мне в большей мере, чем прежде, принять участие в твоем блаженстве и насладиться вполне нашею старинною дружбою. Озари меня ею напоследок, как лучом животворного солнца. Мне предстоит так много дней быть во мраке.
Поклонись от меня твоей подруге. Я обменялся с нею только немногими словами; но, поручая тебя ей, остаюсь совершенно спокоен: ты можешь поэтому себе представить, какого я о ней высокого мнения.
Я уже третий день царапаю это письмо. На половине каждой страницы рана начинает меня тревожить. Держать шпагу и взводить ружейный курок не такой тяжелый труд, как водить пером по бумаге. Старику Берлихингену навряд ли приходилось труднее.