В этом месте Розенбуш заметил, что кто-то сзади его дернул. Он остановился и обратил назад поднятые к небу взоры с испуганным, недоумевающим лицом, как проповедник в пустыне, внезапно ужаленный змеею. Но гнев его мгновенно погас, когда он увидел за собою Фридолина, таинственно кивавшего ему головою.
— Вас ждут на улице, господин Розенбуш. Извините, что я вам помешал. Но вы мне так приказали.
Проповедь замерла на устах капуцина. Мгновенно соскочил он на пол и, чуть не свалив с ног вестника, провожаемый громким смехом своей набожной паствы, выскочил на улицу.
Перед ним стояла столь долго ожидаемая маска.
Она поздоровалась с ним таким официальным тоном, что он с некоторым замешательством пробормотал ей заранее приготовленные упреки за поздний приход. Она особенно опасалась быть как-нибудь узнанною. Розенбуш совершенно ее успокоил на этот счет и принялся слегка трепать бороду и брови незнакомки, чтобы совершенно закрыть ее лицо. «Отчего не слыхать музыки?» — спросила она его. Объяснив причину паузы, капуцин хотел проводить своего двойника в зал, но маска во что бы то ни стало хотела дождаться возобновления танцев, прося его не стесняться и присоединиться к своей компании. Это не согласовалось с рыцарскими понятиями Розенбуша, и он остался около своей дамы, несмотря на то, что лишился возможности докончить свою проповедь и поужинать. Общество маски, сидевшей на единственном стуле, оставленном Фридолином, мало вознаграждало эти жертвы, потому что маска была совершенно погружена в себя и едва отвечала на его любезные фразы.
Наконец удар смычка в зале подал сигнал. Когда сотрясение пола обнаружило, что танцы начались, маска схватила Розенбуша за руку и увлекла его в середину танцующих.
Розенбуш заметил, что она дрожит. Он не мог понять причины этого, но был так напуган ее неестественною сдержанностью, что не решался подтрунить над ее страхом.
Общество не сразу обратило внимание на то обстоятельство, что к капуцину присоединился другой товарищ. Когда же некоторые это заметили, то в спутнике Розенбуша тотчас узнали женщину. Так как любовь Розенбуша к дочери перчаточника была слишком хорошо известна, для того чтобы кто-нибудь мог усомниться насчет личности тщательно закутанного маленького капуцина, то всякий думал, что за густою бородою и седыми бровями скрываются миловидные черты Нанни. Поздний приход двойника капуцина подтверждал еще более эти предположения. Все думали, что Нанни, чтобы незаметно пробраться на бал, должна была ждать, пока не заснут родители. Никто, однако ж, не осуждал ее за это. Всякий втайне разделял с ней удовольствие, которое она тайком себе доставила. Удивлялись, однако же, почему она, при ее любви к танцам, не принимала в них участия, а только медленным шагом прохаживалась со своим капуцином, всматриваясь по сторонам, словно кого-то разыскивая.