Вдруг послышался за дверьми голос баталиста.
Розенбуш вошел вместе с Феликсом. Бледное лицо его имело несколько тревожное выражение. Видно было, что сцена минувшей ночи не изгладилась еще из его памяти.
Живописец как-то неловко поклонился Янсену и сказал:
— Я, конечно, не показался бы вам на глаза в таком скверном расположении духа, если б не имел в виду сообщить об одной случайной, может быть, небезынтересной для вас встрече. С час тому назад отправился я прогуляться, с головою, отяжелевшей от вина, которого я влил в себя достаточное количество, чтобы потопить горе о несчастной кончине Гомо. Не желая встречаться с знакомыми, я направился за город и, будучи в мрачном настроении, между прочим посетил кладбище, отыскивая для себя местечко для вечного успокоения. Возвращаясь к Зедлингерским воротам, я увидел карету с уложенными чемоданами, ехавшую ко мне навстречу. Такое явление в это время года и притом в век железных дорог показалось мне странным, и потому я стал пристально разглядывать карету. В карете сидели друг против друга мужчина и дама. В даме, высунувшейся из окошка, я узнал вчерашнюю незнакомку, загадочную госпожу Сент-Обен, а в спутнике ее греческого донжуана Стефанопулоса. Они разговаривали между собою с таким жаром, что не обратили на меня внимания. Дама была чрезвычайно прелестна; на голове, вместо вчерашнего капюшона, был шитый золотом башлык, голубые глаза… Но что с тобой, Янсен? — спросил он, видя, что скульптор совершенно побледнел. — Я думал сообщить тебе что-нибудь приятное, рассказав, что эта особа и убийца твоего Гомо укатили.
— Не было ли с ними ребенка? — воскликнул совершенно вне себя скульптор и бросился к рассказчику.
— Ребенка?.. Может быть, он и был в карете. По крайней мере, на пустых местах лежали шаль и разные тряпки. Но, ради бога, мой друг….
— Хорошо. Спасибо тебе. Я знаю теперь достаточно. Час тому назад, говоришь ты? По Ведлингерской дороге? Хорошо. Извините меня, сударыня, я… я должен уехать… Я хочу только на всякий случай…
Он бросился к старому шкапу, стоявшему в углу, дрожащею рукою растворил двери и вынул запыленный, ржавый пистолет.
В эту минуту он почувствовал на своем плече руку Феликса.
— Это что такое? — спросил Янсен, не поворачивая головы.
— Я, конечно, еду с тобой, — отвечал его друг сдержанным голосом. — Я, кажется, догадался, в чем тут дело. Чего я еще не знаю, ты расскажешь мне дорогой, а одного тебя я не оставлю… В настоящем случае я не так разгорячен, как ты, а потому положись лучше на меня и предоставь мне роль главного распорядителя…
Они предпочли отправиться не по железной дороге, а по шоссе.
— Она с ребенком не могла еще далеко уехать, поэтому мы наверное нагоним их верхами. Пойдем! Извозчик, которого только что привел Фридолин, довезет нас в десять минут, и мы достанем верховых лошадей. К тому же мы проедем мимо моей квартиры, где я захвачу свой револьвер. Твой пистолет внушит мало уважения господину Стефанопулосу. Доволен ли ты?
— Позвольте и мне ехать за вами в карете, — просила маленькая дама, — а то я умру со страху, ведь и я могу пригодиться. Эта бедная милочка, между незнакомыми людьми… Ведь она может заболеть с испугу и от сырости….
Феликс успокоил ее, как мог, а также убедил Розенбуша быть как можно сдержаннее и до их возвращения не пугать Юлию и Анжелику рассказами о случившемся.
Феликс вытащил на улицу своего приятеля, который, как будто утратив собственную волю, отдался совершенно в его распоряжение. Набросав коротенькую записку Ирене, чтобы она не ждала его к вечеру, барон сел в дрожки и приказал кучеру ехать как можно скорее.
Через полчаса оба приятеля мчались на лучших лошадях, каких только они могли достать, по большой дороге, ведущей от Зедлингерских ворот в горы.
ГЛАВА IX
Глубокая ночь темною пеленою разостлалась над окрестностями, ветер гнал густые облака. В глубоких колеях стояла мерзлая грязь. С ветвей деревьев, окаймлявших с обеих сторон дорогу, падали крупные дождевые капли. Ни один ворон не решался приютиться на дереве.
В этой бесприютной пустыне путникам не попадалось ни одной человеческой души, ни одна собака не провожала скачущих коней своим лаем. У всадников тоже как будто замерли слова на устах. Янсен передал Феликсу только самую суть дела, сообщил свою решимость положить раз навсегда конец такому положению дел и, кроме того, выразил предположение, что похищение ребенка сделано в надежде вырвать у него какие-нибудь обещания или же просто из мести, чтобы дать ему почувствовать свою силу. Может быть, также жена хотела выставить себя перед светом несчастною жертвою жестоких действий мужа, решившейся наконец с отчаянием на этот поступок.