Каменотесы, которые хотели взойти в «фабрику святых», тоже нашли дверь запертою и, простояв несколько минут, ушли. Наконец, чтобы разрешить все сомнения, я влез со стороны сада на окно, чтобы окинуть взглядом мастерские, начиная с его собственной. В ней было все в полном порядке, но его самого там не было; я снова спустился и взлез на другое окно. Там представилась мне совершенно другая картина. Вообразите себе: все его бесценные святые (впрочем, только им самим сделанные модели) были разбиты вдребезги, и что всего замечательнее, среди всех этих осколков увидел я его самого, нашего бедного друга, лежащего на голом полу, точно на самом мягком диване; не пугайтесь, сударыня, он жив и в полном сознании, только, кажется, до такой степени устал, что не в состоянии подняться, чтобы перейти в другую мастерскую и лечь там на диване. Когда я, сидя у закрытого окна, забарабанил в стекло и стал звать Янсена по имени, он наполовину приподнялся, осмотрелся как человек, который был накануне мертвецки пьян, махнул мне рукою, чтобы я оставил его в покое, и затем, подложив под голову шинель, снова повалился на свою кучу осколков.
Розенбуш замолчал, увидев, что Юлия, не слушая его более, направилась к мастерской. Анжелика хотела последовать за ней, но Юлия дала знаком ей заметить, что желает идти одна.
У дверей «фабрики святых» Юлия остановилась и стала прислушиваться; но так как там все было тихо, то она постучалась дрожащей рукой и позвала Янсена. Дверь отворилась и он стоял перед нею.
Он был в шинели, волоса были растрепаны, в лице, казалось, не было ни кровинки. Взгляд выражал какую-то странную апатию, болезненно отозвавшуюся в сердце Юлии.
— Это ты? — сказал он. — Я тебя не ожидал! Вот в каком неловком положении ты меня застала! Хочешь ли войти? Правда, здесь теперь не очень красиво. Я не успел еще прибрать тут порядком.
Юлия должна была собрать все свои силы, чтобы придать взгляду, которым обвела эту картину разрушения, возможно равнодушный вид.
— Что причинили тебе эти невинные фигуры? — спросила она, запирая за собою дверь.
— Невинные? Ха! Ха! Они только притворяются такими; собственно говоря, в них, несмотря на всю их кажущуюся святость, сидит дьявол. Ни в одной из них нет ничего честного. Я это знаю очень хорошо, так как работал их сам. И видишь ли, благодаря отблеску от снега, ночью было настолько светло, что я ясно мог разглядеть ложь на их лицах. Это меня взбесило, и я разбил их вдребезги — все-таки же лжи на свете стало немного меньше. Ну, теперь мне опять легче, тем более, что снова вижу тебя.
Он пожал ее руку; голос у него был хриплый и усталый, глаза были лихорадочно воспалены. Проходя по полу, осыпанному осколками, Юлия с трудом удержалась от слез.
— Я рада, что наконец все кончилось, — сказала она. — Я вполне понимаю, как тебе тяжело притворяться и делать то, чему ты не можешь вполне сочувствовать. Но, однако, уйдем от этих развалин. Там, в твоей мастерской, мы разведем огонь и немного согреемся. Прелестный ребенок! Мне было тяжело и грустно отвозить ее обратно к приемной матери. Надеюсь, что я рассталась с ним на этот раз ненадолго.
Янсен вперил глаза в землю и, ничего не отвечая, позволил себя отвести в мастерскую. Пока Юлия возилась около печки, он сидел на диване, свесив между коленами руки и напевая какую-то мелодию, как бы под аккомпанемент пылавшего камина. Он, казалось, не заметил, что Юлия подошла к нему. Только когда она наклонилась, обвила его шею руками и, заливаясь слезами, стала его целовать, Янсен пришел в себя, но все еще, по-видимому, не вполне сознавал, что с ним делается.
— О чем ты плачешь? — спросил он с удивлением. — Разве я не весел, не доволен? Ведь ты не боишься меня? Не беспокойся, худшее уже прошло. Правда, что сегодня ночью — если б кто-нибудь сказал мне: пожелай только и весь свет погибнет и зароет в развалинах своих тебя и все прекрасное, — мне кажется, я б это сделал. Невинные статуи послужили жертвами искупления. Теперь кажется, даже дитя может вить из меня веревки.