Между тем, казалось, ей самой наскучило уединение, в котором она провела первые дни. Она заговорила с одной дамой из Линенбурга, приехавшей на воды со своею больною дочерью, и как бы из участия завязала с нею знакомство, которое, впрочем, через несколько дней ей так наскучило, что она перестала его поддерживать. Так как таинственная дама говорила по-немецки, хотя и с английским акцентом, то вскоре несколько по уши в нее влюбившихся молодых людей отважились завести с нею знакомство. Она обращалась со всеми со сдержанною холодностью, и вскоре около нее образовался целый штат, в который попали и некоторые знакомые мне молодые люди.
Они рассказывали мне о незнакомке, о странной смеси холодной, детской наивности, изысканного кокетства, сентиментальности и необузданной запальчивости. Английская холодность и голубиная нежность, с которыми она показывалась в обществе и с которыми, не то от скуки, не то иронически, соглашалась на ухаживание своих обожателей, были у нее только маскою. С глазу на глаз высказывалась в ней другая, более развязная натура, какая-то предательская меланхолия и благосклонная мягкость. Лишь только ободренный обожатель, бывало, разнежится и, не довольствуясь протянутым ему мизинцем, попытается схватить всю руку, она тотчас же напоминает одураченному безумцу о границах благоразумия самыми едкими насмешками и с этой минуты обращается с ним самым безжалостным образом, не выпуская его в то же время окончательно на свободу.
Многие из моих знакомых испытали это на себе; они рассказывали мне о своем постыдном поражении с такими подробностями, что я не мог не узнать в этой женщине холодной кокетки, каких я, надо сознаться к чести ее пола, встречал очень редко. Отвращение мое к прелестной русалке росло под впечатлением этих рассказов. Вместе с тем во мне созревала мысль, что было бы добрым делом и в то же время заслугой по отношению ко всему мужскому населению острова изловить эту искусную кокетку в собственных ее сетях.
Это предположение превратилось в какую-то idée fixe, точно моя честь зависела от его осуществления. Так как я был достаточно застрахован от чарующих прелестей незнакомки, то я смело и без всяких опасений принялся за дело. Она давно уже сердилась на меня за то, что я держался в стороне; поэтому мне было очень легко, при первом представившемся случае, познакомиться с нею и завоевать себе место между ее приближенными.
Я не стану описывать тебе подробности начавшейся затем жалкой комедии. Так как мне приходилось играть с искусным партнером, то затронутое самолюбие раздражало упрямую мою натуру. Она, со своей стороны, хотела во что бы то ни стало видеть меня, подобно другим ее обожателям, у своих ног. Через неделю мы остались почти одни, так как остальные поклонники ее постепенно отстранились.
Моя тактика заключалась главным образом в следующем: я представлялся разочарованным и неуязвимым и показывал вид, что разговоры с нею доставляют мне удовольствие только потому, что я нахожу в ней родственную мне натуру, давно уже отказавшуюся от смешной идеальной стороны жизни и не верующую в существование каких бы то ни было так называемых возвышенных чувств. Она приняла навязанную мною ей роль, но в то же время надеялась заставить меня переменить тактику. Проблески слабости, обнаруживавшие, что я клеветал лишь на мое сердце, давали ей надежду на успех, а свобода обращения, которою пользуются на водах, доставляла ей сотни случаев испытывать меня.
Случилось то, чего и следовало ожидать. Раз вечером мы катались на лодке. Нас застигла буря, во время которой мы подвергались большой опасности. Была уже поздняя ночь, и все уже спало, когда мы, утомленные, промокшие до костей и голодные, вернулись в рыбацкую хижину, в которой жила незнакомка. Мы опоздали оттого, что в лодке показалась течь и рыбаку пришлось чинить ладью на пути.
Незнакомка сама, казалось, на время забыла свою роль и думала только о том, как бы меня обогреть и накормить, прежде чем отпустить домой. Она отправилась в спальню, чтобы переменить мокрую одежду, а меня оставила в маленькой гостиной и предложила заменить мой вымокший сюртук турецкой курткой, которую взяла из своего гардероба. Вскоре горячий чай и огонь в камине, разведенный как нельзя более кстати, несмотря на летнюю ночь, вместе с воспоминанием о только что пережитой опасности повергли нас в такое веселое расположение духа, какого мне никогда еще не приходилось испытывать в ее обществе.
Но и теперь я был далек от любви к ней, даже от такой любви, какую я обыкновенно чувствовал при легких приключениях. Среди веселой болтовни с прекрасной молодой женщиной я все-таки питал к ней непреодолимую антипатию, нечто вроде страха, — точно будто у меня было предчувствие, которое меня предостерегало. Но демон подстрекал меня выдержать принятую на себя роль до конца, и я, безумный глупец, убедил себя, что от последовательности зависела в данном случае моя честь.