Она не могла договорить. Тронутый и потрясенный до глубины души, Янсен схватил кольцо, надел его на первый попавшийся палец, порывисто заключил зардевшуюся как маков цвет невесту в свои объятия и, по-видимому, не хотел ее из них выпустить. Грудь его колыхалась от сдерживаемых рыданий. Он прижал лицо к шее Юлии, стараясь скрыть слезы, падавшие дождем на ее волосы.
Никто из присутствующих как бы не замечал этой потрясающей сцены. Россель серьезно изучал рисунки обоев, старый Шёпф вынул свой платок и обтирал им очки. Эльфингер стоял у рояля спиною к жениху и невесте и перелистывал какие-то ноты, Анжелика бросилась в объятия приемной матери Франциски, а Коле, без всякой видимой к тому причины, пожимал руку Розенбуша.
Когда Юлия несколько оправилась и осторожно высвободилась из объятий своего супруга, к новобрачным подошел Шнец, безжалостно крутивший до тех пор свою бороду, и пожелал им всякого счастья; это послужило сигналом общих поздравлений, рукопожатий, объятий и восторженных выражений радости. Все заговорили зараз: каждый пожимал руки жениху и невесте. Минуту тому назад все были растроганы, но теперь все видимо старались как можно скорее освободиться от этого настроения, очевидно, находя его излишним и неуместным.
Анжелика, позвонив стаканом, призвала всех к порядку и пригласила садиться за стол. Молодые должны были через несколько часов уехать, а так как жених еще не начинал укладываться, то приходилось поневоле торопиться свадебным пиршеством.
Все уселись по местам; Шёпф занял почетное место по правую руку невесты, Розенбуш подсел к Анжелике, а Россель, избегавший вообще за столом женского соседства, сел рядом с приемной матерью Франциски. О самом торжестве можно только сказать, что Россель предоставил в распоряжение Анжелики свою кухарку и прислугу и принял на себя также выбор вин. Впрочем, кроме самого разве Росселя, никто не обращал особенного внимания на то, что именно приходилось есть и пить. Те, которые сидели против молодых, до того были погружены в созерцание красоты Юлии и блаженства Янсена, что почти окончательно забывали о своих тарелках. Анжелика то и дело протягивала через стол руку, чтобы пожать руку своей подруги.
Юлия намеревалась уехать со своим мужем в Италию и отыскать там местечко, в котором они могли бы основаться. Избрав себе окончательно новую родину — во Флоренции, Риме или Венеции, молодые предполагали возвратиться в Мюнхен, чтобы захватить с собою Франциску, которую было бы неблагоразумно брать теперь с собою в зимнюю свадебную поездку.
Между тем Юлия, выбрав удобную минуту, вступила со стариком Шёпфом в переговоры о будущности его внучки. Несмотря на все влияние, которым она пользовалась в кружке своих знакомых, ей было нелегко победить упрямство старика. Все уверения в искренности раскаяния пожилого барона остались тщетны, не помогли также и намеки на возможность блестящей будущности для девушки. Наконец Юлия обратилась к хитрости и просила Шёпфа исполнить ее желание, хотя в качестве свадебного подарка, в котором он, старый друг ее мужа, вероятно, ей не откажет. Старик Шёпф не мог противостоять такой просьбе. Он торжественно обещал исполнить все то, о чем будет просить его барон. Тем не менее нельзя было не заметить, что немедленное примирение деда Кресценс с ее отцом было, в сущности, невозможно.
Янсен, слышавший весь разговор, несмотря на то, что он веден был вполголоса, поблагодарил старого своего приятеля крепким пожатием руки. Сам он, от избытка счастья, был, казалось, не в силах вымолвить ни слова.
Веселый говор друзей долетал до него точно издалека. Он устремил неподвижный взор на стоявшие перед ним цветы, не смея поднять глаза на чудную женщину, которая теперь уже действительно ему принадлежала; ему только с трудом удавалось улыбнуться, когда все общество разражалось дружным хохотом над какой-нибудь шуткой Шнеца или удачным замечанием Анжелики.
Только двое из собеседников, обыкновенно не отличавшиеся молчаливостью, казались на этот раз как-то особенно рассеянными. Эти двое были Розенбуш и Коле — единственные члены общества, обладавшие даром стихосложения. Оба они чувствовали необходимость импровизировать соответствующий случаю торжественный тост, но так как им приходилось теперь действительно импровизировать, то каждый, по врожденной скромности, старался уступить слово другому. Они с жаром торговались между собою вполголоса по этому поводу.