На мольберте стояла «Битва при Люцене», в полном ее разгаре; это была отличная картина, и Феликс мог похвалить ее со спокойной совестью. В особенности живо и хорошо написаны были лошади, и молодой барон не хотел верить, когда художник признавался, что сам никогда в жизни не сиживал на коне. Поговорив сперва кое о чем, Розенбуш ухватился за романтизм, произнес в защиту его речь, достойную более многочисленных слушателей, потом снял свой испачканный шведский кафтан, в который, собираясь рисовать, он всегда облачался, для того чтобы на него могло легче снизойти истинное историческое вдохновение, и, несмотря на жару, надел на себя лиловый бархатный сюртук. Это значило, что он вместе с друзьями хотел навестить соседку.
Они постучались в дверь Анжелики и услышали в ответ ласковое: «Войдите!» Розенбуш нисколько не преувеличил: мастерская художницы действительно походила на празднично убранную оранжерею, украшенную картинами, этюдами головок и неоконченными рисунками цветов. Анжелика нарочно решилась прорубить окно в стене с восточной стороны для того, чтобы доставить солнечный свет своим цветам, за которыми она ухаживала очень заботливо и с большим знанием дела. Цветы выражали ей свою благодарность тем, что росли превосходно; пальмы и фикусы чуть не касались потолка.
Анжелика стояла перед мольбертом, с пылающими щеками, в старой надетой набок соломенной шляпе, в ветхой испачканной красками кофте, и с таким жаром занималась отделкой заднего фона, что при входе гостей, не переставая работать, только кивнула им головой.
— Она ушла! — воскликнула хозяйка. — Иначе, при всем своем желании, я не могла бы вас впустить. Ах, деточки, вы представить себе не можете, что это за очаровательная красавица! Будь я мужчина, я бы непременно или женилась на ней, или же пустила бы себе пулю в лоб!
— Вы опять впадаете в крайности, — заметил Розенбуш, приподнимаясь на цыпочки и поглаживая свою густую бороду. — Во всяком случае, позвольте взглянуть, действительно ли так велика опасность.
Анжелика отошла от мольберта.
— Господа! — сказала она, — я надеюсь, что вы меня похвалите. Или я в живописи понимаю ровно столько же, сколько свинья в апельсинах, или это будет мое лучшее и самое художественное произведение. Взгляните только на эти изящные формы — все так величественно, просто, благородно. Под нашим родным небом такой красоты не встретишь. Я хотела сначала срисовать с нее портрет в один присест, но потом одумалась. Вовремя еще мне пришло в голову, что это будет очень глупо. Ведь я буду тем счастливее, чем дольше буду иметь возможность штудировать это небесное лицо. Посмотрите только на этот стан, Янсен. Часто ли вам попадалось на глаза что-нибудь подобное?
— В этой женщине действительно есть стиль, — заметил Розенбуш, стараясь казаться вполне хладнокровным. — Но она, по-видимому, уже не первой молодости, если только ваше рисованье не придало ей лишний десяток лет.
— Какой вы странный смертный, господин Розанчик! — осердясь, возразила художница. — В живописи вы бредите только старой кожей, а в жизни подавай вам одни лишь бутончики. Правда, что моя красавица сама мне сказала, что ей уже… но я не буду настолько глупа, чтобы выдавать тайны девушки таким мужчинам, как вы. Довольно вам знать, что она еще в двадцатых годах и что, когда более моложавые теперь куколки отцветут и завянут, она будет еще так хороша, что на улицах народ будет останавливаться поглядеть на нее.
— А можно спросить, откуда она родом? — сказал Феликс.
— Отчего же нет? Она вовсе не скрывает того, что она из Саксонии… хотя по выговору этого совершенно не слышно; зовут ее Юлией С.; год тому назад она лишилась матери, и теперь у нее не осталось никаких близких родных. Вообще же мы почти не касались семейных дел, а вели самый серьезный разговор об искусстве. Могу сказать вам, что у нее понимания гораздо больше, чем у многих из нашего брата. А теперь извините меня, господа, что я вас не занимаю: я хочу сегодня же покончить задний фон, пока еще не высохли краски.
Янсен не говорил еще ни слова. Прощаясь с Анжеликой, он протянул ей руку и с серьезным видом сказал:
— Если вы, милый друг, не испортите как-нибудь портрета, то он сделает вам честь.
При этих словах скульптор поспешно вышел из мастерской.