ГЛАВА II
И в мастерской Янсена в это время больше болтали, чем работали.
Эдуард Россель наконец решился, несмотря на жару, пройти от своего дома к Янсену. Голову его защищала громадная панамская шляпа, над которой он, кроме того, держал колоссальных размеров зонтик; сам он был в легком платье из белого как снег пике и в желтых кожаных башмаках.
Россель был в очень веселом расположении духа, хвалил Феликса за мужество, оказанное при изучении скелета, и подошел потом к вакханке, которую Янсен уже оканчивал.
Долго стоял он перед ней молча, потом пододвинул себе стул и попросил Янсена повернуть статую, чтобы можно было осмотреть ее со всех сторон.
Друзья Росселя уверяли, что приятно было глядеть, как он рассматривал какое-нибудь художественное произведение. Взоры его как бы приковывались к формам, лицо оживлялось, и обычная его несколько вялая улыбка становилась живее и осмысленнее.
— Ну? — спросил наконец Янсен, — как ты находишь вакханку? Ты знаешь, мне можно высказать всю правду.
— Что тебе о ней сказать? Как бывает в этих случаях обыкновенно, она стала в некоторых отношениях лучше, а в других хуже. Невинная смелость, восхищавшая меня в рисунке, сильно пострадала в обработке. Не мешало бы тебе быть немного вольнее и не так близко придерживаться природы. Впрочем, перед такой природой преклоняться еще простительно. Кто у тебя был натурщицей? Впрочем, может быть, ты сильнее приукрасил?
— Нисколько. Это настоящий факсимиль.
— Неужто? Эта шея, плечи, руки, грудь…
— Простая лишь копия, без всякой прикрасы. Толстяк встал.
— Чтобы этому поверить, мне надо видеть самому, — сказал он. — Послушай, ведь сравнительно с этим волосатые статуи Кановы настоящие пряничные куклы. И я хотел еще вот что сказать: все античное, бывшее в твоем эскизе, пропало, но зато в формах явились грация, изящество и что-то такое вполне самобытное… Как вы находите, любезный барон?.. Ты счастливец, Ганс, что забрал себе в руки такую натурщицу. В каком же из здешних огородов выросло такое редкое растение?
Янсен молча пожал плечами.
— Экий же ты завистливый! Прошу тебя уступить ее мне хоть ненадолго, всего лишь на одно утро. У меня копошится в голове сюжет, для которого бы эта девочка…
— Побегай-ка и похлопочи прежде о таком счастье, да и то, пожалуй, еще останешься в дураках, что, впрочем, тебе и будет поделом за твою лень, — спокойно возразил скульптор. — Я сам не без труда изловил ее за косу, хотя коса эта очень толста и чуть ли не светит в темноте чудным своим огненным отливом.
— Рыжие волосы? В таком случае, Янсен, пожалуйста, без уверток, ты должен мне ее уступить непременно. У меня уже несколько недель что-то такое бродит в голове, так, вроде русалок, нимф и т. п.
— С чего ты взял, что я могу тебе ее уступить? Я не имею над ней никакой власти. Феликс нечаянно зашел в мастерскую, когда натурщица была у меня во второй еще только раз. Это ей так не понравилось, что она потом пропала без вести.
— Неужели же в этой прекрасной оболочке обитает добродетель? Впрочем, тем лучше: формы долее сохранят естественную свою прелесть и добродетель пригодится, таким образом, искусству. Дайте мне только ее адрес, остальное уж будет мое дело.