Феликс, глубоко тронутый энергичным поступком грека, только что хотел подойти к юноше, стоявшему поодаль в густых облаках табачного дыма, как на церковной башне пробило двенадцать часов. Все речи тотчас же смолкли, стулья задвигались, и Феликс только тут заметил, что Эльфингер, бывший сегодня на очереди, вышел уже несколько времени тому назад вместе с Розенбушем.
ГЛАВА IV
Дверь в среднюю залу внезапно отворилась, и на пороге, освещенном несколькими стенными лампами, на подставках, завешенных красной драпировкой, открылся кукольный театр, занимавший почти всю ширину двери. Стол поспешно отодвинули в сторону и поставили для зрителей стулья рядами. Когда все уселись на места, сыграна была на флейте коротенькая увертюра, после чего занавес поднялся, на сцену маленького театра вышла кукла во фраке и черных панталонах, со шляпою в руке и с видом, вполне приличествующим режиссеру, имеющему сообщить нечто официальное, проговорила следующий пролог:
— Приветствую вас, посетители рая, и благодарю за милостивое внимание. Я также пил из того священного источника красоты, который почитается теперь одними лишь детьми да глупцами. Да, наше место не там, где товар ценится аршинами. Оттого-то поэзия, изгнанная из действительного мира, стремится назад в свою отчизну, в давно забытый рай.
Нынешнее поколение, которое так много о себе воображает, как жалко изменило оно всему прекрасному! Человек, который обдумывает вечные истины, вместо того чтоб как-нибудь, даже хоть ползком, красться к золоту, слывет в наше время праздношатающимся. В каких бы чудных аккордах ни изливались вздохи любви, ни в чьих глазах не вызовут они слез благоговения. А если б красота вздумала явиться теперь без покрывала, то она послужила б только целью злостных насмешек.
Поэты и прежде уже жаловались, что их не ценят и не понимают, что масса сама по себе пошла, и лучшие даже ее люди не одарены чувством изящного, наконец, что мужчины грубы, а женщины находятся в состоянии рабства. Теперь же никто не посмел бы отрицать, что все идеальные мечты окончательно исчезли и что, при ярком свете ясного дня, поэзия блуждает лишь как призрак.
Прошли те времена, когда народ собирался толпами слушать муз, целомудренно и строго открывавших ему неизведанные глубины жизни. Теперь, если когда и бывает давка перед театральной кассой, так это лишь в тех случаях, когда на сцене идет что-нибудь пошленькое и возбуждающее сладострастные ощущения. Величественные характеры трагедии и легкие, фантастические шутки никого уже более не интересуют.
Даже и сам дьявол теперь уже изгнан с немецкой сцены, и если на ней когда и является, так разве в «Фаусте», где его прикрывает великое имя Гёте. У нас же в раю он может смело показаться: дам здесь нет, он никого не испугает; здесь сумеют оценить истинную силу даже и в самом черте. Вообще в раю царствует полная свобода, так что даже не поставят в преступление, если мы как-нибудь, обмолвясь, заговорим стихами. Нам это будет, впрочем, простительнее, чем кому-либо другому, так как:
Маленький режиссер торжественно откланялся публике и затем занавес опустился. На этот раз к нему, оказалось, был прикреплен большой лист, на котором крупными буквами красовалось следующее объявление:
БРАТЬЯ-НЕГОДЯИ
Кукольная комедия в трех действиях с прологом
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
Каспар, поэт.
Мельхиор, живописец. Бальтазар, музыкант. Гинц Готгетрей, магистратский писец. Ганс Леберехт, молодой купец.
Кунц Лейзеганг, портной. Хозяин трактира «Слон». Незнакомец.
Дозорные, ночные сторожа.
Место действия — маленький немецкий городок.
Время — густой мрак Средних веков.
Вскоре после того занавес опять поднялся. Сцена представляла трактирную комнатку, убранную в средневековом вкусе. За столом сидели двое молодых именитых горожан Гинц Готгетрей и Ганс Леберехт и пили вино. За прилавком подобострастно сидел трактирщик, вся фигура которого выражала полную готовность услужить посетителям. В углу комнаты, поодаль от прочих сидел Незнакомец, завернувшись в широкий черный плащ с красной подкладкой. На голове у него был черный ток с красным петушьим пером, лицо имело какое-то таинственное и вместе с тем злобное выражение.