(Снимает шляпу и плащ и является им в образе демона.)
Бальтазар. Сам дьявол! А я его сын! И вы…
Мельхиор. Я весь дрожу!
Каспар. Неужели это те самые черты, которые, бывало, виделись мне во сне? Кто бы ты, впрочем, ни был, ты снял с моего духа подавлявшие его оковы и рассеял мучившую меня туманную мглу. Благодарю тебя!
Бальтазар. Каспар подходит к незнакомцу… Он его не боится!
Незнакомец. Хвалю его за отвагу, а впрочем, надеюсь, что и остальные сыновья скоро ко мне привыкнут. Во всяком случае, я горжусь быть отцом и признаю вас возлюбленными моими сынами, о них же все мое благоволение.
Мельхиор. Милостивый государь… С должным почтением смею возразить, что пока вы не объясните все досконально и не предъявите законного вашего паспорта…
Незнакомец. Ах ты, бесстыдный мальчишка!.. Впрочем, и в этом сейчас можно узнать мою кровь. Коли хотите, я открою вам великую тайну о том, каким именно образом явились на свет вы — чертово отродье. Тайна эта напоминает отчасти те мифы, на которых зиждутся древние религиозные верования. Однажды с вечно юной злобой думал я о нескончаемом своем позоре, а вокруг, словно мне на смех, раздавался звон колоколов. Сидя на вершине Лысой горы, смотрел я оттуда на созданное Им море, игравшее роскошной синевой в лучах воскресного солнца. Казалось, будто вся земля прославляла Его величие. Везде, где только торчал каменный или деревянный крест на крыше какой-нибудь несчастной сельской часовни, слышно было, как мужчины, женщины и даже малые дети бормотали Ему молитвы, отовсюду неслись Ему хвалы и противный мне дым фимиама. Везде на земле царствовал мир, как будто древняя наша распря была уже навеки улажена к общему удовольствию всего живущего. Скрежеща зубами, я думал о том, что с годами дела мои идут все хуже и хуже и что моему некогда гордому царству, по-видимому, несдобровать. Помощники, которым я уделил часть моей власти, оказывались все негодными, трусливыми, тряпками и только еле-еле удили рыбу в мутной воде. Пожалуй, думал я, так к концу тысячелетия придется и самому мне благочестиво гнуть спину и с сокрушенным сердцем восклицать: согрешил, окаянный. В то время, когда послал Он на землю Своего сына, весь мир готов уже был, казалось, попасться в мои сети, а с тех пор с каждым поколеньем род людской чуждается меня все более и более. Сжимая кулаки, сидел я, объятый этими грустными думами, как вдруг слышу подле голос тетки: отчего же и тебе не попробовать создать себе сына, наследника твоей власти? Когда почувствуешь приближение старости, можешь уступить ему престол, и он будет царствовать на нем с такой дерзостью и так весело, что старые твои кости возрадуются. Он почерпнет в твоей крови сверхчеловеческую силу и будет неотразимо прельщать смертных ко греху, развивая в них стремление к чувственным наслаждениям, так что у них утратится даже желание вечного блаженства, ожидающего праведных. Притом же сын твой не будет отвращать взор от прелестей жены и от него произойдет потомство многочисленное, как песок морской, так что, даю тебе честное мое змеиное слово, если ты послушаешься моего совета, то еще ранее конца текущего столетия победа останется за тобою.
Каспар. Действительно, план настоящий адский!
Мельхиор. Просто дьявольский!
Незнакомец. Лишь только на него я согласился, как передо мной предстала ловкая моя помощница, которая при ловле душ служит завсегда приманкой, она зовется случайностью. Направляясь к маленькой капелле, стоявшей на склоне горы, шла девушка, прелестная, как та, которая в раю змее внимала. В молодой ее крови струилась пока еще дремлющая страстность, в черных очах таился, едва сдерживаясь, огонь пылкой семнадцатилетней молодости. Длинные ее ресницы дрожали, словно опасаясь, что пламя вот-вот вспыхнет, и показывали, что за девической ее скромностью скрывается настоящий вулкан. Розовые губки так и напрашивались на поцелуи. Перси волновались и, казалось, просились вырваться наружу из-под сжимавшего их черного платья. По взгляду, походке и лицу я тотчас же угадал, что это цветущее создание вполне уже созрело и может легко сделаться жертвою моих козней. Возиться с ее мамашей мне не было надобности, потому что мамашу эту на днях похоронили, и даже теперь сиротка, ее дочь, шла, обливаясь слезами, как раз с кладбища, чтоб помолиться за покойницу. Девушка вошла в часовню, и я отправился туда же вслед за нею, приняв на себя вид прелестного юноши. Я предстал перед ней таким молодцом и красавцем, что ни одна красотка не отказалась бы выйти за меня замуж. Девушка сперва как будто меня не заметила и, преклонив колени, начала усердно молиться. Сказать по правде, место показалось мне сначала не совсем удобным для моих целей, но потом я рассудил, что грех здесь будет приятнее вдвое. Я стал подле нее и тотчас же с юношеским жаром начал нашептывать ей на ушко никогда не стареющую песню любви, исполненную блаженства и томленья. Сначала она было испугалась и вздрогнула. На загорелых ее щечках, смоченных росою слез, вспыхнул румянец гнева. Признаться, мне стоило немалого труда ее уломать. Ей казалось чересчур уже безбожным и дерзким то, что я осмеливался ухаживать в таком священном месте, как раз перед лицом святых угодников, за девушкой, которая, потеряв лишь на днях нежно любимую мать, пришла, так сказать, от свежей еще могилы помолиться за упокой ее души. Но постепенно она стала более и более поддаваться моему очарованию. Змеиная сила самого могущественного из грехов, увлекающая смертных в зияющую пропасть тем неудержимее, чем пропасть эта бездоннее, предала наконец страстно возбужденную девушку в объятия дьявола. Мне показалось так приятно и так забавно согрешить как раз в месте, посвященном Ему, что, сорвав первую розу любви, я не мог удержаться от порыва насмешливого, дьявольского моего хохота.