Как бы внимательно Юлия ни старалась смотреть на другие предметы, фигура Евы постоянно стояла у нее перед глазами. В произведении художника совершенно закончена была одна лишь голова, но она дополняла себе все остальное воображением. В первый раз в жизни она мысленно рассматривала себя саму, свою собственную красоту как-то иначе, чем собственными глазами, для которых красота эта не представляла ничего нового. Несправедливость судьбы, отстранившей ее в молодости от участия в жизни, и ранний опыт, заставивший ее презирать и даже почти ненавидеть мужчин, заглушили в ней обычные девические чувства. Ей никогда не приходило в голову взглянуть на себя глазами мужчины уже потому, что она не знала мужчины, которому бы ей захотелось понравиться. Когда, бывало, при жизни матери, Юлии случалось посмотреться в зеркало, она не могла не находить себя красивой, но сознание это доставляло ей так же мало удовольствия, как если бы она была в положении Робинзона на необитаемом острове и любовалась своим отражением в воде. В той же комнате сидела в кресле больная, помешанная старуха и с бессмысленной улыбкой кивала головой своей красавице дочери, у которой она, так сказать, отнимала жизнь. К чему могла служить ей ее красота при такой обстановке?
Конечно, иногда, засыпая в весенние ночи или читая какой-нибудь исполненный страсти рассказ, молодой девушке казалось, что с груди ее сваливается тяжесть, что в ней рождается тайное стремление к какому-то сладостному блаженству, трепещущее желание неведомого и никогда не испытанного счастья. Но до сих пор еще счастье это никогда не принимало образа мужчины, относительно которого Юлия захотела бы любить и быть взаимно любимой. Она не представляла себе ничего выше свободы принадлежать себе самой, возможности избавиться от гнета обязанностей, которые, вследствие привычки, конечно, не казались ей уж так тяжелы, как вначале, и не возбуждали в ней ужаса, но все-таки связывали ее ежедневно и ежечасно. Если цепи эти с нее спадут, неужели она будет настолько глупа, что добровольно наложит на себя новые?
Теперь она вдоволь успела уже воспользоваться своей свободой и подчас со вздохом сознавалась, что это, прежде так горячо желанное, счастье вовсе не так велико, чтобы нельзя было уже желать чего-нибудь лучшего. В сущности, она сама не знала, чего ей хотелось. Она ощущала в душе какую-то пустоту и по временам думала, что будь у нее какой-нибудь талант, то пустота эта могла бы заполниться. Заняться серьезно музыкой или живописью, казалось ей, было уже поздно, но она ощущала стремление выражать свои мысли и чувства в поэтической форме. Поэтические ее опыты не были отголосками прочитанных лирических стихотворений и настолько же походили на обыкновенную школьную поэзию, насколько игра ветра на эоловой арфе походит на какую-нибудь сонату. Ей было невыразимо приятно прислушиваться к мелодии, звучавшей в ее душе, и выражать, по мере сил и возможности, мелодию эту на бумаге. Таинственность, с какою она укрывала поэтическое свое вдохновение, придавала ему особенную прелесть, и вечерние часы пролетали для нее так быстро, как будто она проводила их в обществе закадычного друга, которому могла открыть всю свою душу.
Когда Юлия пришла домой, она прежде всего опустила шторы, чтобы совершенно наедине обсудить все, что случилось. При этом она с ужасом вспомнила, что именно в течение последней недели в поэтических ее излияниях не раз встречалось имя человека, так дерзко распорядившегося ее красотою для своих целей. Она относилась к нему, правда, по-видимому, только лишь как к новому знакомому, далеко не будничному человеку, которому кружок художников без всякой зависти уступает первое место. Тем не менее тот факт, что Янсен занимался ею именно в то самое время, когда она описывала впечатление, произведенное им на нее, казался ей весьма странным совпадением.
В задумчивости Юлия встала, чтобы подойти к письменному столу. Проходя мимо зеркала, она немного остановилась и внимательно и вместе с тем с таким любопытством посмотрела на себя, как будто прежде никогда себя не видала и обратила теперь на себя внимание лишь вследствие постороннего заявления. Но в эту минуту она себе вовсе не понравилась. Лицо Евы казалось ей в тысячу раз красивее, и она подумала, что он сам должен будет увидеть это, если посмотрит на нее рядом со своим произведением. «Назад тому десять лет, — проговорила она, качая головою, — может быть, я была действительно такая. Да, лучшие мои годы так и пропали задаром».