— Я… признаюсь… до сих пор… я не думала о вас ни дурного, ни хорошего….
Она не докончила… она чувствовала, что покраснела, уверяя его в своем совершенном равнодушии… как раз в трех шагах от ящика, в котором лежала улика противного.
— Я знаю, — продолжал он, окинув мрачным взором полуосвещенную комнату, — мы с вами почти незнакомы, так что вам, без сомнения, нетрудно будет простить то, что никоим образом не могло задеть вас за живое. Незнакомый человек никогда не может действительно глубоко оскорбить нас. Если то, что вас оскорбляло, уничтожено им же самим, то можно рассматривать, как будто ничего и не случилось. Поэтому, уверив вас еще раз в своем искреннем сожалении, мне остается только откланяться.
Она едва заметно указала на диван, как будто приглашая его сесть. Он же был настолько занят своими мыслями, что не обратил на это внимания.
— Может быть, с моей стороны глупо, — продолжал он после минутного молчания, — а может быть, даже и несправедливо, что я осмелюсь еще беспокоить вас объяснением того, что вы совсем и знать не желаете и что произведет на вас, может быть, даже неприятное впечатление. Факт сам по себе совершенно не интересен, и вы останетесь к нему так же равнодушны, как если бы услышали, что миль за десять от вас разразилась буря и молния разбила какое-нибудь дерево. Тем не менее, сознавшись в своей вине и исправив ее по мере сил и возможности, я относительно себя самого обязан не оставить на себе незаслуженной дурной тени. Если перед судом можно доказать, что обвиняемый находился в состоянии невменяемости, то невменяемость эта принимается самым главнейшим из смягчающих обстоятельств. Дело мое подходит к подобной же категории.
Безумную мысль придать ваши черты моей Еве можно извинить тем, что с первого же раза, как вас увидел, я действительно обезумел, так что ваше лицо постоянно было и во сне и наяву передо мною, я ходил как в лихорадке и не мог приискать другого выхода безнадежной своей страсти, как затворяться в мастерской и попробовать действительно воплотить перед собою ваш образ, за что мне теперь и приходится отвечать.
Он сделал движение, как будто хотел уйти, но остановился, точно хотел сказать еще что-то, но не мог найти слов.
— Вы молчите, — продолжал он. — Я знаю, вам кажется странным, что в извинение страшной, непростительной дерзости я позволяю себе сделать вам другую, еще большую. Вы, может быть, мне не поверите или сочтете меня за сумасшедшего, так как я, почти незнакомый с вами, осмеливаюсь говорить о страсти, заставившей меня преступить все границы приличия. Но вы переменили бы свое мнение, если бы знали, в каком страшном одиночестве, в какой сердечной пустоте прожил я эти пять лет со времени приезда моего в Мюнхен. У меня не было ни одной счастливой минуты, я не сближался ни с одной женщиной, которая бы произвела на меня хоть какое-нибудь впечатление. Мне казалось даже, что не стоит труда и искать. Я не воображал, что отказываю себе в чем-либо, и думал, что сердце мое ничего уже не жаждало, — пока не встретился с вами. Немудрено, что после такого долгого одиночества это внезапное появление красоты и грации меня отуманило и как бы совершенно лишило рассудка. Не знаю, будет ли понятно вам это объяснение. О вас я знаю только по рассказам восторженной вашей приятельницы, доброй Анжелики. Может быть, с вами не случалось еще ничего подобного, и потому страсть, внезапно овладевающая благоразумными людьми, покажется вам сказкой. Тем не менее я считал своим долгом сообщить вам этот факт, ну хоть в качестве редкого случая, о котором вам, пожалуй, и беспокоиться нечего. А теперь позвольте с вами проститься. У меня… мне действительно нечего вам более сказать, а вы… вы не желаете отвечать на такое странное признание… я нахожу это совершенно в порядке вещей.
— Нет, — сказала она совершенно неожиданно и в то время, когда уже он взялся за ручку дверей, — вовсе не в порядке вещей, чтобы одна сторона высказала все, что лежит у нее на душе, а другая сторона только слушала и ничего не отвечала взамен. Правда, я очень хорошо знаю, что многое из того, что вы мне говорили, следует приписать пылкости воображения художника. Я вовсе не так тщеславна, чтобы вообразить, что в течение пяти лет вам не встретилось лица красивее и свежее моего, — ведь мне стукнул уже тридцать один год. Я должна поэтому предположить существование какой-то судьбы, загадочно скоро сближающей двух незнакомых прежде друг другу людей. Посмотрите, — продолжала она с очаровательным смущением, открыв ящик и вынув свой дневник, — и я, которая знала о вас, вероятно, еще менее, чем знали вы обо мне, — и я также думала о вас… и если вы уничтожили созданный вами мой образ, то и мне следует уничтожить эти страницы.