Действительно, он вышел на улицу, но через четверть часа вернулся; его тянула назад какая-то сила, в которой он не мог дать себе отчета. Возвратившись в комнату, где он оставил зажженную лампу (уходя, он уложил и запер одни лишь письма), Феликс был почти уверен, что найдет на подушке своей кровати голову с рыжими волосами, которая, закрыв глаза, будет притворяться спящей. Но постель была пуста. Поспешно вошел он в гостиную, дверь в которую была отперта, но там девушки тоже не было, хотя он искал за занавесками и в темных углах. Свеча в комнате не была потушена и привлекла летучую мышь, выгоняя которую, барон устал до поту. Когда же, освободившись от непрошеной гостьи, Феликс, совершенно утомленный разнообразными впечатлениями, опустился на диван, он увидел, что все вещицы, разложенные на столе, чтоб показать их Ценз, были на месте, за исключением маленького кинжала, подаренного ему его приятельницей креолкой.
КНИГА ТРЕТЬЯ
ГЛАВА I
Бывают летние ночи, когда вовсе не хочется спать. Луна светит точно будто бы ярче обыкновенного, словно будто бы в спальне вместо ночника зажжена лампа. Прошлявшись целый день по горячей мостовой, вдыхая раскаленный воздух, человек может в такую ночь поймать себя на том, что он старается укрыться в тень от лунного света, как делал это от солнечных лучей в полдень. Движение в городе продолжается тогда многим позже урочного часа. Гуляющие парочки долго не могут отыскать дороги домой; молодежь, держа друг друга за руки и загородив всю улицу, марширует, точно идет на бой против невидимого врага, и при этом или поет самым нежным и сладостным образом, или же шумит, словно какая-нибудь дикая орда. Если где-либо из открытого окна несется мелодия бетховенской сонаты, то все умолкают и слушают, а по окончании игры выражают свое одобрение бешеными рукоплесканиями. Оставаясь в такие ночи наедине, молодежь долго лежит с открытыми глазами, мечтая о будущем, старики думают о том, как было хорошо прошедшее, наконец и те и другие засыпают, пока не разбудит их какой-нибудь молодой петух, которому почему-либо не спится и который по неопытности не может хорошенько отличить закат луны от восхода солнца. От крика петуха спящие просыпаются, сбрасывают одеяла и бегут к окну посмотреть, действительно ли прошла ночь. У стариков это совершенно уж прогоняет сон. Молодые же снова ложатся и с лихвою вознаграждают себя за потерянное время.
Такова была ночь, закончившая описанное нами воскресенье. Из личностей, судьба и приключения которых нас интересуют, никто не лег спать раньше полуночи, причем, разумеется, кроме чадной ночи еще и другие причины мешали им успокоиться. Даже Анжелика, которая, сколько известно, не была влюблена, и вообще, как добрая девушка, имела бы, казалось, право наслаждаться ночным покоем, сидела при свете лампочки в одинокой своей девичьей келье у окна до полуночи и, тяжело вздыхая, завивала себе волосы, впадая при этом в дремоту, от которой пробуждалась, ткнувшись головой об оконную раму, после чего опять принималась за свои, по-видимому, не особенно летние мечты. В течение дня она была у Юлии, чтобы узнать, чем кончилась история с Евой, но не застала никого дома и поэтому с нетерпением ждала следующего дня.
Еще гораздо позднее ее улеглась спать Юлия. Окна ее спальни стояли отворенными, чтобы дать сквозь отверстия жалюзи свободный доступ свежему ночному воздуху. Но вместе с этим воздухом проникал в комнату также волшебный лунный свет, ложившийся серебряной сетью на зеленое шелковое одеяло девушки; мысли ее попадали в эту сеть, и она не могла сомкнуть глаз. На душе у нее было необыкновенно хорошо и вместе с тем больно. В сущности, она ни на минуту не сомневалась в истине того, что говорилось в таинственном письме, и сознавала, что ей никогда не суждено обладать человеком, которого она любит. Его загадочное поведение, его внезапный ужас и неожиданное бегство вполне подтверждали справедливость безымянного доноса. Но все-таки громче всего говорило в ней сознание того, что она любила его и была любима взаимно. Сознание это проникло ей в глубину души так сильно, что никакая враждебность судьбы не могла заглушить тайной радости, разливавшейся в ее груди. Он должен возвратить ей «веру в собственное ее сердце»? Какое сумасшествие! Разве она когда-либо верила во что так твердо, как в силу, искренность и прочность этого чувства? Она верила, что сердце ее не обманулось, отдавшись этому человеку! Верила, что ради этого человека стоило провести всю свою долгую юность без любви и счастья, для того чтобы отдать ему сразу все сбереженные сокровища страсти!