Уже несколько дней перед тем я уведомил жену, что дома у нас не все обстоит благополучно. Всякая другая на ее месте тотчас бы возвратилась и не стала бы отговариваться тем, что нельзя будто бы прерывать раз начатого купанья в море. Она же… но довольно! Я должен стараться говорить о ней хладнокровно. Чем же виновато бедное создание, что у нее не было сердца и что моя страстная любовь не могла вложить сердца в ее грудь!
На этот раз я написал довольно резко и решительно и требовал, чтобы она не медля вернулась домой. Виденное во сне я почти уже позабыл. Но раз, когда я был в городе, мне пришлось снова обо всем вспомнить.
Я встретил одного дальнего знакомого, бывшего также в течение нескольких недель на Гельголанде. Богу одному известно, как это случилось, что я остановил его и спросил о жене. Он чрезвычайно удивился, услыхав, что она была там и еще до сих пор там находится. На таком маленьком островке обыкновенно все знают друг друга, и он никак не мог себе объяснить, как мог не заметить такой хорошенькой женщины. «Она, конечно, живет очень скромно!» — прошептал я, и он нашел, что это натурально и даже похвально со стороны молодой жены, которой приходится жить врознь с мужем, и, пожелав ей успеха в лечении, простился со мной. Я же, как дурак, с четверть часа смотрел ему вслед и стоял как столб, заслоняя дорогу прохожим. Разумеется, что она жила там; письма приходили туда и оттуда совершенно правильно — да к чему же ей было играть в прятки? Но тем не менее… вы поймете, что это само по себе ничтожное обстоятельство могло возбудить во мне горячку Отелло.
Ждать ее домой я мог только на следующий день. До сих пор не постигаю, как мог я пережить это время. Я не был в состоянии и ничем заняться, потому что сидел у постели больного ребенка, меняя ему холодные компрессы; только на это, по-видимому, доставало у меня сил и понимания.
Ночью я тоже не оставлял своего поста. Я боялся задремать и опять увидеть прежние сны. Наступило утро, потом день, потом вечер, а от жены все еще не было известий, как вдруг подъехал экипаж, — по лестнице послышались легкие шаги, я кинулся ей навстречу, но жена уже входила в дверь… Первый взгляд, брошенный мною на ее лицо, подтвердил мои страшные предчувствия.
Нет, лицо это было не ее! Не могу не оказать ей справедливости, как актрисе: она всегда в совершенстве владела своим лицом, — невинными голубыми глазками, ротиком Мадонны и ясным своим челом. Тем не менее ее выражение поразило меня в самую глубину сердца. Разве такое лицо должно было быть у матери, возвратившейся к своему смертельно больному ребенку, у жены, вернувшейся после долгого отсутствия к мужу, за которого она выходила по любви…
Довольно! Эта первая минута решила нашу судьбу. Но я был благоразумен и тоже отлично сыграл свою роль. Естественно, что мы должны были воздержаться от всяких нежностей у постели опасно больного ребенка, она сама не могла находить это странным. Только на следующее утро, после того как ночью совершился благоприятный перелом в болезни дитяти и мы снова могли легче вздохнуть, — я точно вижу ее перед собою, как она сказала мне, стоя на коленях перед чемоданом и перебирая свои платья, чтобы выбрать костюм поудобнее, так как она всю ночь не раздевалась:
— Знаешь, Ганс, — сказала она мне, глядя на меня не то сердито, не то ласково своими глазками голубки, — знаешь, что с твоей стороны вовсе не хорошо, что ты еще ни слова не сказал о том, что я поправилась? Уезжая, я оставила тебя любезным, а при возвращении нахожу бессердечным медведем. В наказание изволь поцеловать вот эту туфлю, которая, если бы я только захотела, могла бы вскружить головы всем мужчинам на водах.
— Люси, — сказал я, — сначала я попрошу тебя кое о чем.
— О чем? — беззаботно спросила она.
— Чтобы ты поклялась жизнью нашего ребенка, что лишь дьявольское ослепление навязанных мне ревностью снов заставляет меня думать, будто ты вернулась домой уж не такой, какой ты отсюда уехала.
Этот вопрос я долго сочинял и обдумывал с такой же тщательностью, с какой заряжают ружье, намереваясь сделать решительный выстрел. Я не промахнулся. Она вдруг покраснела, нагнулась к чемодану и, не отвечая ни слова, стала перебирать там тряпки и ленты.