Разряженных и переряженных субреток и кокеток, держащих перед свечкою любовное письмо?
Пыльные лавки с ветошью, застольные беседы или кровавые сцены несчастий и смертоубийств, которые мы называем историческими, потому что они становятся для нас понятными только тогда, когда печатное объяснение откроет нам их содержание.
Или же рисовать мне, как основывают монастыри; или как старик, опушенный бородою, трудится над каким-нибудь открытием или изображением.
Долой весь этот сброд негодных сюжетов! Я почерпаю предметы для картин в глубине моего сердца.
Как гордо и весело парит моя артистическая душа на буланом коне в пылу битвы?
Если картины эти не найдут ни покупщиков, ни плательщиков, то я погибну на поле чести последним из батальных живописцев!
Но к чему служит мне, несчастному, мой воинственный дух! Какая польза даже в том, что при свечах я очень недурен собою?
Брось я отцу ее в ноги перчатку, у него хватит духу оставить ее на полу.
Он только презрительно усмехнется и, пожалуй, скажет глумясь: «Рассердись я — тебе пришлось бы плохо.
Ибо если бы я бросил в тебя все перчатки, которые имею, ты задохся бы в кожаном гробу.
Выучись красить стены и тогда ищи моего благорасположения. Кто даст в городе Мюнхене хоть грош за настоящее искусство?»
О, как все черство и сухо в свете! Куда девался золотой век? Даже у артистов развиваются реальные тенденции.
В прежние времена надломленное сердце плясало под звук барабана, и тогда его исцеляли собственные мощные биения.
В качестве минестремы находило оно убежище у благородных дам; гробовщики и колдуны принимали его в свой цех.
И если безнадежно влюбленный не находил кладов и не вылечивался колдовством, он мог по крайней мере жить отшельником в прохладной роще.
Но ныне, в век паров, когда нет больше чудес, куда бежать с поля битвы смертельно раненному?
Газета известила бы, что обрученные госпожа Нанни и господин NN имеют честь кланяться.
Нет, пускай легион противников ополчается для противодействия нам. Розанчик, мужайся! В конце концов ты обратишь твоих врагов в своих сторонников.
Поди, купи полотно в сорок локтей длины и ширины, словом, такой кусок, который размерами своими превосходил бы все, что когда-либо раскрашивал художник.
На полотне этом изобрази свирепое полчище филистеров, с которыми борется неустрашимый Самсон, легко узнаваемый по рыжей бороде и локонам.
Предводителя противников можно узнать уже по панталонам и сюртуку. Все твердят: это Розанчик и перчаточник, отец Нанни.
Дочь филистера, Новая Далила, рвет на себе прелестные волосы… и картину покупает Виммер.
Но пора прекратить бесполезное рифмоплетство. Каждому стиху вторит невысказанная, тайная меланхолия.
Я пою как будто бы и весело мужаюсь и бодрюсь, но прекрасное и хорошее мне не удается.
К чему все гримасы и крики радости! Разлука с милой не сделается от этого легче.
Разлука становится еще тяжелее и мучительнее, когда вы видите сокровище ваше из окошка.
Поэтому я завтра же выезжаю из жилища, в коем столько выстрадал, и возьму себе квартиру близ кладбища.
Куплю на последний талер деревянный крест. На нем будет написано:
«Здесь покоится прах живописца, умершего вследствие скупости.
Он умер вследствие скупости, оттого что другой не хотел простить ему его бедности. Выпей чарочку, путник, и помолись за усопшего!»
Было уже далеко за полночь, когда автор этих поэтических дум, допив остатки красного виртембергского вина, с тяжелым вздохом захлопнул небольшую записную книжку, всю испещренную этюдами лошадиных голов, оружия и костюмов, на уцелевших чистых страницах которой он перед тем строчил вышеизложенное. Более трех часов просидел он уединенно, на одном и том же месте, в углу небольшой и душной комнаты ресторанчика, в котором вследствие прекрасной, воскресной погоды находились только весьма немногие, да и то только обычные его посетители. Молча сидели они на своих обычных местах, углубившись в свой обычный напиток. Что привело сюда нашего так окорнавшегося друга, угадать нетрудно. Во-первых, уверенность не встретить здесь ни единой знакомой души, а во-вторых, бессознательная, притягательная сила имени. Хозяин этого небольшого ресторанчика назывался именем первого человека, и изгнанник рая мог иметь скромное желание утешиться, беседуя с Адамом об общей человеческой участи.
Ему, казалось, действительно удалось утешиться как нельзя лучше, частью благодаря невинной силе красного виртембергского вина, четвертую кружку которого наш разочарованный художник успел опустошить в сравнительно краткий промежуток времени, частью благодаря волшебной силе музы, магические изречения и заклинания которой мы уже сообщили читателю, может быть, даже слишком подробно. Но так как эти изречения дают отчетливое понятие о душевном состоянии баталиста, то мы не пренебрегли трудом и добросовестно разобрали наполовину уже стершиеся наброски его карандаша.