Кто умеет читать между строк, тот вынесет из вышеприведенных дум то утешение, что удар, поразивший их автора, не сразил его окончательно. Розенбуш принадлежал вообще к тем нежно одаренным романтическим натурам, которые считают почти нравственною своею обязанностью вечно страдать от легкого недуга сердца или, по крайней мере, воображения. Но чем более хроническую форму принимает болезнь, тем менее грозит она опасностью жизни. Впрочем, у нашего таинственного лирика было еще одно обстоятельство, которое впутало его, совершенно случайно, в довольно серьезные неприятности.
Чем менее был он по своему темпераменту склонен к страстным катастрофам, тем более чувствовал он в себе влечение к отвлеченной деятельности, не дозволявшее ему оставаться праздным воздыхателем и наблюдателем событий.
Он был человек нежного и нервного сложения, и обычный в таком темпераменте недостаток физического мужества подстрекал его самолюбие выработать в себе нравственную заносчивость и желание, посредством какого-нибудь сумасбродного предприятия, довести до романической развязки любовь, которую всякий другой непременно поспешил бы выбросить из головы, пока она не пустила еще глубоких корней. В большинстве случаев ему приходилось плохо от этой склонности к необычайным развязкам, что, по-видимому, должно было наконец вразумить его. Его приятели рассказывали на его счет и на эту тему не одну уморительную повесть. Теперь же, в надежде совершить наконец разом нечто необычайно рыцарское и практичное, он отважился на самое рискованное в своей жизни дело. Он, который лишь кое-как с трудом перебивался изо дня в день, вздумал совершенно серьезно явиться в качестве жениха в доме почтенного мюнхенского гражданина старого закала, отнюдь не понимавшего шуток в таких вещах.
Отчего именно в этом случае дело дошло до такой крайности, он бы и сам не сумел объяснить. Все шло, по-видимому, обычным путем; сначала, стоя у окна, он нерешительно и украдкой, так сказать, обменивался взглядом через узкую улицу, затем следовали робкие намеки посредством тайных, рифмованных посланий и цветистых объявлений в мюнхенском листке «Последние новости», и наконец поджидания на улице и первое смелое и страстное признание под темными арками на Мариинской площади. Умное дитя, несмотря на все свои взгляды, кивки, улыбки и стыдливый румянец, держала себя очень осторожно и так искусно, что, по-видимому, не отклоняла, но и не поощряла его. Она как бы смотрела на все это как на забаву, над которой можно было смеяться до упаду, но не огорчаться до слез. Что молодой, внимательный художник в глазах соседки казался заслуживающим снисхождения, — отрицать было невозможно. Она убеждала его прилежно продолжать играть на флейте, говоря, что никогда не спит так хорошо, как под раздирающие душу звуки его музыки. Впрочем, она говорила, что хорошо понимает, насколько можно полагаться на художника, и выражала предположение, что прекрасные стихи, посвященные ей, вероятно, откуда-нибудь списаны.
Розенбуш чувствовал себя, скорее, польщенным, чем оскорбленным таким сомнением. Но дело тем не менее не подвигалось, и его романическому стремлению к какому-нибудь новому напряжению и успеху в деле грозила опасность совершенно потухнуть, когда вдруг ему со стороны подоспело совершенно неожиданное поощрение.
Он узнал тайну, которая была до сих пор тщательнее оберегаема, чем его собственная, — тайну безнадежной любви, которую питал Эльфингер к сестре его возлюбленной.
Розенбуш почувствовал тогда вдруг, что честь понуждает его совершить шаг, который должен был бы в одно и то же время способствовать счастью его товарища и освободить их обоих из уз недостойной покорности року и трусливого томления по филистерскому дому. Если б он в качестве жениха светской девушки имел свободный доступ в ее дом, то и Эльфингер стал бы в более близкие отношения к старшей сестре и имел бы возможность преодолеть все сомнения, которые не дозволяли девушке принимать какие бы то ни было послания или вступать в разговоры на улице.
В силу этих соображений он и решился объясниться с перчаточником и хотя, после неудачного исхода предприятия, у него не хватило мужества сообщить своему товарищу печальную новость, мы ради этого, однако, не изменим своего хорошего мнения о его добром сердце.