Янсен слегка покраснел и отвечал, что еще не совсем уяснил себе ее тип. Несмотря на то, что скульптор был очень кроток, почти груб в отношении словоохотливых барынь, на этот раз Феликс не заметил выражения сдержанного неудовольствия и досады, обыкновенно появлявшегося у художника в присутствии докучливых посетителей. Напротив того, даже во время мудрых речей профессора и бессодержательной болтовни графини, беспорядочно перескакивавшей с предмета на предмет, с лица его не сходила добродушная и терпеливая улыбка. Они уже два дня как не виделись, и Феликс не мог предчувствовать, что в это время случилось нечто особенное, отчего глаза его друга светились такою невозмутимою кротостью и радостью.
Графиня между тем рассматривала изваяния, расставленные вдоль стен. Профессор, перед тем только высказавший мысль, что чем выше гений, тем менее знает он цену себе и своим произведениям и тем более должен выжидать со стороны знатоков предварительной оценки по достоинству, избавил таким образом Янсена от труда в собственной мастерской исполнять обязанность чичероне. Исполнение некоторых отдельных частей тела, кажется, особенно интересовало барыню. Роскошный стан молоденькой девушки вызвал профессора на продолжительные рассуждения о сравнительной ценности Венеры Милосской и Венеры Медицейской.
Вдруг она остановилась перед небольшой, изваянной из глины, женской фигурой. Фигура эта стояла еще на станке, и художник, по-видимому, работал ее в продолжение последних лишь дней, так как даже и Феликс еще ее не видел. Несмотря на то, что это был только эскиз и что головка была не более детского кулачка, в ней тем не менее можно было сразу узнать образ Юлии. Стройная фигура покоилась, слегка откинувшись назад в простых креслах, склонив голову на ладонь упиравшейся на ручку кресла обнаженной правой руки и задумчиво свесив левую руку, красивые, длинные пальцы которой слегка ласкали голову спящей у кресла собаки. Глаза были полузакрыты, как это обыкновенно делала Юлия, и хотя черты лица, видимо, были только слегка набросаны, они все же выражали уже осмысленное внимание и искреннее участие.
В таком положении сидела она перед ним, слушая печальную его повесть. Обладая тем чудным, характеризующим истинного художника, свойством отделять артистическую натуру от человеческой и той счастливой способностью чувств зорко всматриваться в окружающее, когда сердце разрывается от боли и обливается кровью, он даже среди горьких воспоминаний тяжелого прошлого с упоением приковал свой взор к прелестному настоящему и в точности воспринял каждую черту своей возлюбленной.
Вернувшись затем в мастерскую, в которую Феликс не показывался в течение целого дня, никем не тревожимый в своем уединении, Янсен сначала шутя стал переминать в руках комок глины, пока из этого комка неопределенной формы не стал выделяться все еще носившийся перед ним чудный образ — и шутка не обратилась в серьезное занятие; тогда он докончил фигуру в необычайно короткое время. Вся работа приобрела какую-то особенно живую прелесть, фигура выигрывала еще более благодаря своей миниатюрности. Она напоминала собою ту сказочную красавицу, счастливый любовник которой носил ее постоянно при себе в ящичке.
Эстетик воспользовался случаем, чтобы выразить некоторые глубокие мысли по поводу сидящих статуй, начиная от статуи Агриппины до изваяния Марии Луизы, и говорил о значении бюстов вообще. Стефанопулос искренно восхищался прелестью работы и восторженно выражал свое удивление.
С энтузиазмом выражаясь о других произведениях Янсена, графиня молча стояла перед этой художественной статуэткой. Она, видимо, не могла победить некоторую ревность при виде этой роскошной женщины.