– Прости, что притащила тебя сюда, – проговорила она ни с того ни с сего и вздохнула. – Не думала, что так сильно измучу тебя походом в картинную галерею.
Наконец она обернулась ко мне. Её слабая улыбка была очень мягкой, и я невольно почувствовал облегчение. Слава Богу, я её не рассердил.
– Ну, мука того стоила, – пошутил я.
– Если бы ты начал объяснять мне что-то из вычислений и программирования, я бы тоже ничего не поняла, – призналась она. – Это не страшно, что живопись тебе не интересна. Но мне всё равно хотелось показать тебе эту картину. Она для меня особенная. Знаешь, я никогда не знала чувства одиночества, пока не умер Кристоф. Не поверишь, но я была очень непоседливой и жизнерадостной, активной и общительной. А сейчас от меня прежней осталась только оболочка. Не могу описать своё внутреннее состояние, но мои чувства похожи на эту картину. Я стою в пустоте, и вокруг ничего нет, кроме давящего на меня мрака. Горизонт так низко, небо такое большое, а морская пучина настолько тёмная, что, кажется, ещё шаг – и она заглотит меня и никогда не отпустит. Где-то очень высоко солнце пытается пробраться через тёмные тучи, но оно слишком далеко, чтобы увидеть его с берега. Эта картина околдовала меня с первого взгляда. Только раньше я не чувствовала того, что чувствую сейчас. Когда я увидела её впервые, меня заворожила скрытая в ней безысходность. Словно я окунулась в параллельный, незнакомый мне мир. Но сейчас всё иначе. Когда Кристофа не стало, я познала все грани безысходности и одиночества. Я лишилась очень большой части своей жизни. Я стала меняться, и однажды мне пришлось признать, что я уже не та. Всё потеряло смысл. Общение с другими превратилось в пытку, так как вечно приходилось натягивать на себя радостную улыбку, хотя хотелось плакать. Я делала это ради того, чтобы избежать ненавистной мне жалости. А потом ещё и эта новость с незаконнорожденной дочерью Кристофа добила меня окончательно. Теперь, когда я сижу здесь и всматриваюсь в маленькую, хрупкую фигурку монаха, я представляю себя им и стою на том же пустом морском берегу. У меня ничего нет, как и у него, и кроме мглы вокруг я ничего не вижу. Пустота окружает со всех сторон, а темнота поглощает меня. Я знаю, что этот монах так же одинок, как и я, и он не может из этого выбраться, даже если старается. Я часто прихожу сюда, чтобы полюбоваться на эту картину и по сей день ищу в ней ответ, что же мне делать дальше. Я подумала, что если приду сюда с тобой, то мне откроется в ней новый смысл.
Меня так поразили её слова, что я сидел как окаменелый. Я был настолько тронут её рассказом, что в груди больно защемило. Я не испытывал ничего подобного прежде. Никто не распахивал передо мной душу так широко. Если бы не люди вокруг, я бы сейчас обнял её крепко-крепко и не отпускал до тех пор, пока на этой чёртовой картине действительно не выглянет солнце. Ну почему, чёрт побери, таким хорошим людям, как Кассандра, приходится так много страдать? Я не понимал и не принимал этот идиотский жизненный парадокс. Всё-таки я дурак. Вместо того чтобы ворчать, что она приволокла меня в музей, мне стоило сообразить: такая женщина, как Кассандра, не привела бы меня сюда без причины. То, что картинные галереи не моё, она и сама знает. Просто Кесси хотела наглядно показать мне своё внутреннее состояние, чтобы мне было легче понять её. Ведь я сказал, что хочу узнать её лучше. Она вовсе не пыталась навязать мне свои интересы или интересы её погибшего жениха. Кассандра подарила мне важную частичку себя. Очень важную… я не до конца постиг всё то, что творится у неё в душе, это невозможно, ведь я не прошёл через горе вместе с ней, но я чувствовал её борьбу с самой собой. Чувствовал, что стал частью этой борьбы – ведь она наконец впустила в свою жизнь что-то новое, совсем непривычное. Наверное, ей трудно и страшно… страшно, что я отвергну её и не пойму. Мы во многом разнились. Но я не знал, как показать, что ей нечего бояться. Я не силён в философии, да и утешать толком не умею – но я надеялся, что смогу донести до неё свои чувства если не словами, то другим способом.
– И как? Открылся новый смысл? – спросил я осторожно, глядя ей в глаза.
Один краешек её губ медленно, но верно пополз вверх.
– Ага! Это просто серо-чёрное пятно, нарисованное человеком в глубокой депрессии, – повторила она мои слова. – И ты в чём-то прав. Не стоит углубляться в интерпретации, надо смотреть на вещи проще и позитивнее. Это всего лишь картина. В ней ничего не изменить, но в жизни иначе. Всё меняется и ничто не стоит на месте. На смену плохому приходит хорошее. Это вечный круговорот.
Я улыбнулся. Под этим «хорошим» она имеет в виду меня? Мне хотелось так думать. Похоже, несмотря на мою тупую внешнюю беспристрастность, я каким-то образом поддержал её. Кассандра мастерски умеет прятать свою боль. Постепенно я всё больше постигаю масштабы разрушений, оставленных смертью и обманом любимого человека. Единственное, что странно, – почему она никак не может принять перемены в самой себе. Создаётся впечатление, что она усердно ищет прежнюю себя, не понимая, что это бесполезно. Не только мир вокруг меняется, но и люди тоже. Нет ничего плохого в том, какой она стала. Она прекрасна даже с разбитым сердцем, в котором живёт печаль. Раны затянутся, но останутся шрамы. Тем не менее это не делает её хуже или ущербнее в глазах других. Ей лишь нужно принять это.