Как он мог?
Двадцать лет душа в душу, рука об руку. Двадцать лет… Жалею, что забыла спросить точный возраст мальчиков. Ведь их мать предоставляла документы.
Хотя, какая разница?
Нет, он должен объяснить мне всё. Это необязательно его дети, это может быть кто угодно… например… например… я не знаю! Елисей обязательно мне все объяснит. Кто это и как так вышло, и его слова будут правильными и логичными, как всегда. Он развеет все мои сомнения и страхи, как делал это всегда, если я сомневалась, или боялась.
Сижу на диване, глядя перед собой в стену. Долго. Час, быть может, два. Отмираю, только когда распахивается дверь спальни. Выхожу из странного ступора. Пора готовить ужин, скоро вернется муж.
Я всегда радую его чем-то вкусненьким. Сегодня в планах был грибной плов, он очень его любит. Но я не могу подняться с места. Ноги стали противно слабыми.
– Что с тобой, мам? – мои такие взрослые уже дети замирают передо мной с одинаковыми выражениями на похожих лицах.
– Да что-то задумалась вот, – улыбаюсь неуверенно, – кушать пойдем готовить?
Они помогают мне подняться с дивана, и мы идем кашеварить.
На ближайшие несколько часов я стараюсь быть все той же прежней мамой, доброй, улыбчивой, беззаботной.
Кухня наполняется ароматами еды. Перекусив, девчонки снова скрываются в спальне. Им есть чем заняться, экзамены на носу.
Знакомый звук ключа в замке отзывается у меня внутри странной дрожью. Сердце колотится непривычным волнением, неприятным, больным, когда я поднимаюсь навстречу мужу.
Он заходит в дверь и улыбается, кидает ключи на комод и тянется, чтобы меня поцеловать.
Но я стою далеко. И впервые за двадцать лет не делаю шага навстречу.
Его темные брови ползут вверх.
– Что такое, Аль?
– Марина Зудина, Илья и Мирон. Кто они тебе, Лесь?
Он меняется в лице. Оно будто застывает холодной маской, мужчина превращается в чужака за секунду, и мне становится страшно.
– Кто они, Лесь? – повторяю, холодея.
И вдруг понимаю, что никаких оправданий я не услышу.
– Да, у меня есть вторая семья, и что? – пожимает плечами муж, глядя на меня холодными глазами.
У меня опускаются руки, а дыхание комом встает в горле.
– И… что? А я… кто тебе я? После двадцати лет брака и трех дочерей…– хриплю придушенно.
– Ты мать моих дочек, Аля, – заявляет он, – а Марина родила мне сыновей. Ты так и не смогла, заметь. Ну ничего, я люблю вас обеих, не переживай, меня на всех хватит.
2
– Тебя, может, и хватит… а вот меня не хватит на такого мужа, Елисей, это развод…– шепчу, разваливаясь на куски.
Пол под ногами становится зыбкой лавой, и мне хочется кричать, а не шептать. Но сил нет.
На это муж только пожимает плечами. Выше его гордости уговаривать и упрашивать. Он не делал этого никогда.
И я подала на развод, который состоялся вполне тихо и мирно. Елисей не стал жадничать, выплатив мне половину стоимости всего имущества в денежном эквиваленте. Во время суда он поглядывал на меня с холодной насмешкой, как будто оценивал мою решимость. Передумаю, или же нет. Не передумала.
Дочери остались со мной… даже вопроса не поднималось о том, чтобы они выбрали отца. Я не стала от них скрывать, на кого он нас променял.
С того памятного дня после звонка двоюродной сестры внутри меня что-то сломалось. Внутренний стержень, который держался только благодаря моей семье, треснул напополам. Но я починила его усилием воли. Скрепила тем, что было: гордостью, любовью к дочерям и необходимостью заботиться о них в два раза сильней. За двоих.
Наверное, выжила только благодаря этому.
Дочки восприняли новость, как гром среди ясного неба. Я рассказала им через несколько дней, сразу после экзаменов. Они не плакали, не закатили истерику, но впали в ступор, быстро поняв, что я не шучу. Ведь такими вещами не шутят.
Отец не стал пояснять дочерям ничего.
– Так бывает, когда люди устают друг от друга, – сообщил он им, – а ваша мама от меня, видимо, устала…
И ни слова про другую семью и двоих сыновей, которых он предпочел трем дочерям.
Мы переехали в новую квартиру неподалеку от прежней школы. Девочкам нужно было доучиваться еще год. Переезд состоялся без Елисея.
Он полетел на Лазурный берег со своей новой семьёй.
Не знаю, что на меня нашло, но в тот день я рванула в аэропорт. Сама себя корила за этот глупый совершенно ненужный теперь поступок. Я стояла у стены, полускрытая толпой и накинутым на голову платком, и смотрела на него, на своего родного человека, за один день ставшего чужим.