Надо было больше разговаривать, больше узнавать об их делах… но девчонки всегда были обособленными, самостоятельными. Зачем обсуждать что-то с мамой, если можно обсудить друг с другом?
Я не знаю, что и думать. Кому звонить, куда бежать? У какой подруги они живут? А ведь давно не маленькие, чтобы творить такое, чтобы заставлять меня переживать… Видимо, и правда случилось что-то из ряда вон. И от осознания очередной трагедии мне становится еще хуже.
Звоню бывшей свекрови.
– Да, Алюш, хочешь сказать мне что-то хорошее? – отзывается та.
Хочу послать эту женщину на три буквы, как и всё их «святое» семейство, но вместо этого спрашиваю, стараясь звучать спокойно:
– Девчонки случаем не у вас? Звоню им, они трубки не берут, я волнуюсь.
– Не волнуйся, – отмахивается женщина насмешливо, – они давно уже не дети, ты слишком с ними нянчишься, Аля. Дай им уже свободу. Отличным решением было выгнать их наконец из дома, засиделись они с тобой… Привыкай жить одна. Ты ведь этого хотела?
Не в силах ничего ответить, просто жму отбой. Ее слова звучат лишним упреком, последним гвоздем в крышку гроба моей материнской самооценки. И я начинаю сомневаться во всём, во всех своих действиях.
Где же вы были семь лет, учителя-помощники? Где??
И что теперь? К кому, куда, как узнать, как сегодня заснуть, если не узнаю?
Пересилив себя, пишу Елисею:
«Ты знаешь, где девочки?»
«Сейчас узнаю, дорогая.» – отзывается он через минуту.
А еще через пять мне перезванивает Вера.
– Мам, ты звонила?
Расслабленно выдыхаю в трубку, как будто не дышала все время в ожидании ее звонка.
– Ты трубку не брала, я волновалась, Вер. Приходи домой, нужно поговорить. И девчонок захвати. Разговор будет серьезным.
– А о чем примерно? – интересуется она напряженно. – Буквально в двух словах, если можно?
– Насчет наших с вами отношений, Вер. Поговорим, обсудим. К чему нам все эти обиды, правда? Мы же всё-таки семья.
– Мам, ты выгнала нас из дома за якобы обман и за то, что мы типа дружим против тебя с бабушкой. А теперь что?
А теперь, видимо, всё. Мама стала плохой. Внезапно. Сразу, как заметила пропажу денег и драгоценностей.
– И тебе хочется оставить всё именно так? – спрашиваю, понизив голос. Лишние эмоции ни к чему.
– Мне хочется в кои-то веки стать свободной, мам, нам всем хочется. Мы так поняли, что и тебе тоже. Ты устала от нас, признай, мы тебе как кость в горле, и наши хотелки тоже. Мы посмели попытаться сделать как лучше, а получили от ворот поворот. Мы тебя поняли, мам. Так о чем еще нам с тобой разговаривать-то?
Сжимаю пальцы вокруг телефона. Голова идет кругом.
– Ну, не знаю, – выдыхаю устало, – например о тех деньгах, которые пропали у меня из шкафа? Или это тоже недостойный повод для общения?
Она выдыхает шумно.
– Мам, серьезно? – удивляется слишком высоким голосом. – Ты сейчас обвиняешь меня в воровстве? Меня? Я хоть когда-то взяла у тебя что-то без спроса?
– Взяла бы сегодня, не появись я за минуту до твоего ухода, Вер, – напоминаю.
– Да ты эти побрякушки вообще не носишь! – цедит дочь. – Пожалела, что ли? Мам тебе почти полтос, а ты как Кащей над златом чахнешь…
– Вер, давай обойдемся без этого, ладно? Ты сейчас начинаешь меня обвинять, и мне это совсем не нравится. Я хочу знать, для чего тебе деньги, Вера, и почему было не сказать мне об этом? В чем проблема, дочь? Давай поговорим. Всё решаемо.
– Ты говоришь так только потому, что тебе жалко денег, – шипит она тихо, – на нас тебе наплевать, мам. Мы это поняли, когда ты с такой легкостью выставила нас за порог. Определись уже, кто тебе дорог на самом деле, а как определишься, так и поговорим, хорошо?
Вера бросает трубку. Из динамика несутся короткие гудки. Смотрю на темный экран телефона, и в душе пульсирует тревога.
Что вообще происходит? Куда катится моя жизнь? Я отдавала этим детям всю себя, а в ответ получаю… что?
Набираю Елисея. Кажется, единственный выход повлиять на дочерей – это договориться с их отцом. Знает он что-то про их проблему, или нет?
И как я только умудрилась профукать момент? Вроде старалась, из кожи вон лезла, чтобы быть во всех местах одновременно, успеть везде… и всё равно недоглядела.
Хоть волком вой. Еще и бывшая свекровь насмехается. А ведь могла бы посочувствовать, помочь. Но это не в ее природе. Ей проще насмехаться и унижать. Таким образом, видимо, повышает собственную значимость.
Не успеваю нажать кнопку вызова, как звонят в дверь. Иду в прихожую, открываю замок и замираю на пороге.
Марина смотрит на меня суровым взглядом перекормленного леопарда.