– Слушай, – вздыхаю, глядя в сторону, – далась тебе эта аспирантура, скажи? Если ты обещал устроить дочек в хорошую клинику, так устрой и без аспирантуры, к чему она вообще? У них уже три красных диплома по специальностям… Они могли бы уже работать и зарабатывать. А ты своими условиями сам поощряешь сидеть у тебя на шее.
Слышу, как он хмыкает. Машина сворачивает на улицу, ведущую к академии.
– Скажем так, это наш с ними очень давний договор, Аль. Дочки пообещали мне высот в учебе, а я в ответ пообещал им карьерных, если они выполнят своё обещание. Вот они и выполняют, никто их не заставлял, это только их желание. И я от своих слов не отказываюсь. Дочери будут трудоустроены сразу по окончании аспирантуры, я уже договорился с той самой клиникой, куда повезу завтра тебя и свою тёщу.
– Она тебе не теща, – цежу.
Больше возразить нечего.
– Пока что нет, – улыбается, – но всё впереди, Аль.
Поворачиваю голову, смотрю на него зло. Медленно выдыхаю, давя в себе негатив. Хочется влепить ему пощечину. Никогда никого не била, но ради этого самодовольного мужика готова сделать исключение.
Но из принципа не стану. Нас просто связывает прошлое и общие дети. На этом всё. Только поэтому я терплю его рядом.
Всё ради детей. Ради моих отчаянных, взрослых, но глупых девчонок, которых я выстрадала с болью, слезами и бессонными ночами, и которых просто не могу бросить в беде. Никогда не брошу, даже если это будет в ущерб себе самой.
На то я и мать.
Елисей тормозит возле знакомого здания академии, и одновременно у меня кармане вибрирует телефон. Смотрю на экран, и быстро жму принять вызов.
– Да, Любаша? Ты почему мне адрес не написала? Я звоню вам, а вы…
– Мам…– перебивает дочь странным голосом, – прости, я не могла взять трубку. У нас тут небольшое ЧП… Вера… ей стало плохо в ванной. Она упала и сильно ударилась. Мы вызвали ей скорую, и сейчас едем в больницу.
26
Ненавижу больницы… эти запахи боли, спирта, хлорки и слёз, облезлые стены и потрескавшиеся кресла в коридорах, гулкие бетонные полы. Казенный дом, полный чужих трагедий.
Казалось, я только что оттуда, и вот снова. Будет ли когда-то конец этим больницам? И каким он будет для меня?
Бледная Вера лежит на кушетке в приемном покое. Глаза закрыты, левая рука в районе запястья перевязана толстым бинтом, на голове – упаковка сухого льда.
Я врываюсь в приемный покой, как ураган, вижу ее, и сердце делает болезненный кульбит. Внутри будто что-то надламывается хрупкой ненадежной веткой. Мне хочется, чтобы все это было лишь сном.
Я не хочу видеть, как страдают мои дети… лучше бы я сама тысячу, миллион раз страдала за них…
Елисей не отстает, но эмоций на его лице не видно. Он собран, как всегда, отключив в себе все переживания. Мне бы так.
– Что случилось? – смотрит серьезно на дочерей.
Люба и Надя сжались рядом с сестрой. Одна держит лед на голове Веры, другая гладит ее по плечу.
– Она упала в ванной, – докладывает младшая, глядя на Надю.
Средняя кивает.
– Мы нашли ее, когда она уже была без сознания. Очнулась на минуту, сказала, что поскользнулась и упала, а потом опять… может, сотрясение?
– А рука почему забинтована? – хмурится Елисей, сжимая челюсти.
Никогда не видела его таким холодным и собранным. Как будто превратился в цельный кусок льда, не пропускающий наружу ни единой эмоции.
– Поранилась, наверное. Там ножницы маникюрные на полу валялись, а у нее царапины были.
Судорожно сглатываю, стараясь дышать глубже. Девочкам сейчас не нужны мои истерики и слезы, им нужна собранная, уверенная и спокойная мать. И я стараюсь соответствовать Елисею.
Присаживаюсь на корточки перед дочерью, мое лицо на уровне ее лица, кладу ладонь на прохладную щёку.
– Вера? – шепчу, но та бледная и еле дышит.
– Она спит, ей вкололи что-то, – сообщает Надя.
Тяжко вздыхаю, стараясь унять ноющую боль в висках. Надо бы прикупить обезболивающего. Больницы в последнее время – моя новая реальность, и эта тенденция выжигает всё тепло, накопленное в душе годами.
Глажу дочь по голове, когда из кабинета напротив появляется уставшая медсестра и нас приглашают зайти.
Елисей бережно перекладывает дочь на стоящую поблизости каталку, я распахиваю дверь в кабинет врача, и мужчина вкатывает Веру на приём.
Седовласый равнодушный доктор читает какую-то бумагу, сидя за облупленным столом, затем поднимает взгляд и подходит к дочери.