Дверь в палату снова открывается. Непривычно молчаливая Вера Семеновна держится прямо, но на бледном лице видны все эмоции.
Как будто ее мешком из-за угла огрели. Наверняка Елисей не церемонился, высказал матери всё, что думает об ее авантюрах, и как она всех ими достала. И к чему они вообще привели.
– Пап? – моргает дочь. – Бабуль? Что такое?
– Твоя бабуля – настоящий режиссер, – усмехается мужчина, зло глядя на мать, – но если режиссер не рискует ничем, то бабуле пофиг, если кто-то пострадает. Пусть даже родные люди. Она не погнушается ничем.
– Ничего подобного! – отмахивается свекровь. – Хватит делать меня виновной во всём!
– Так значит это не ты попросила своего старого друга устроить внучке «хорошую жизнь», чтобы она маме нажаловалась, а та мне?
Вера Семеновна стоит, как партизан на допросе, поджав губы и сложив руки на груди.
– Ничего подобного! – фыркает. – Сикорский сам не дурак взятки клянчить и за молоденькими студентками поухлестывать! Я тут вообще никаким боком. Так что не надо делать из меня монстра какого-то! Кто, если не я желаю вам всем счастья? Кто, Елисей? Скажешь, плохая у тебя мать? – поворачивается к Вере. – Плохая у тебя бабушка?
Та качает головой, удивленная вопросом.
– Ну вот! – напряженно улыбается Вера Семеновна. – Никому и никогда я не хотела сделать плохо! Никому из своих, ясно? Только наоборот. Вся для семьи, за семью и за родных! А ты попрекаешь. Ты, сын, которого я с такой женщиной познакомила! – кивает в мою сторону. – Не смог ее удержать, и тоже меня в этом винить будешь?
Лицо моей бывшей свекрови странно краснеет, начиная с висков, и я начинаю опасаться за ее состояние.
– Вера Семеновна... – заикаюсь, но та отмахивается.
– Почти восемьдесят лет как, Алечка! Всё для родных, всё для вас, а что получаю? Оскорбления, претензии... но ты меня наверняка понимаешь, Аль. У тебя примерно всё то же самое, – усмехается горько, – никто не ценит, никто не понимает. Обманывают, обворовывают, хитрят и спасибо никто не скажет! Никто! Все шепчутся за спиной... А хоть бы раз подумали, как много стоит обычное спасибо. Как оно дорого. Знаешь, когда я слышала спасибо в последний раз? Ха! Зато постоянные придирки, косые взгляды. Никакой благодарности матери, которая жизнь положила для вас для всех! А вы, вы... всё обвиняете, всё виноватых ищете... а попробуйте на себя посмотреть хоть раз. На себя, Елисей! Оценить собственные решения и поступки! Ну и причем тут мать, а? Причем...Ой, не могу, – она вдруг хватается за сердце, закрывая глаза и прислоняясь к стене, – нехорошо...перед глазами темнеет. Сынок, зови врачей! Скорее зови!
31
Елисей подхватывает мать и усаживает ее в кресло. Она красная, дышит тяжело. Я бросаюсь за подмогой, мало ли. Вдруг и правда Вера Семеновна переволновалась настолько, что плохо стало, и это вовсе не спектакль.
Уверена, что эта женщина искренне верит в то, что делает и говорит. Она и правда считает, что своими действиями делает всем лучше, и мы должны ее благодарить.
Ага, особенно я.
Зову первую попавшуюся медсестру, та выслушивает меня и быстро кому-то звонит. Через несколько секунд из ординаторской показываются другие медсестры. Мы возвращаемся в палату к Вере.
Бывшая свекровь лежит в кресле. Ей быстро меряют давление, считают пульс, затем перекладывают на каталку и увозят. Елисей уходит следом.
Смотрю на Веру, та на меня.
Покой мне только снится в этой жизни.
— Прорвёмся, мам, — улыбается она слабо, — прорвемся...
— Ага, — киваю. — Главное, что ты здорова, Вер.
— Я больше никогда тебя не подведу, — говорит она серьезно, не отводя взгляда, — знаешь, когда этот Сикорский начал угрожать, я ведь подумала в первую очередь о том, что тебя подведу. Что ты разочаруешься во мне. Подумаешь, что зря старалась, ночей не спала, тянула нас столько лет совсем одна. А ведь мы не подарок. Особенно я. Я знаю, какой у меня характер. Бабушкин. И многое от нее мне досталось. Только ничего с этим не поделать, правда?
— Ну почему, — вздыхаю, — ты ведь осознаёшь, что к чему, Вер. А значит, никакой характер не возьмет над тобой верх. Вот и сейчас ты всё поняла и тебе стыдно.
— Я верну тебе деньги, мам, пойду к Сикорскому, и пошлю его лесом. Скажу, чтобы отдал, или в полицию обращусь. А аспирантура... да не стоит оно того, — улыбается дрожащими губами, — я за эту неделю так нанервничалась, как никогда в жизни не нервничала... тебе, опять же, крови попортила, хотя пора бы помогать и заботиться о тебе. Но нет, всё никак не выходит.
Присаживаюсь на кровать рядом с ней.
— Ты, главное, свою жизнь устрой, Вер. Если у тебя всё хорошо будет, то и у меня тоже. Обещаю. Не хочешь продолжать аспирантуру - не продолжай. Думаю, отец и без нее устроит тебя на хорошую должность. И не будет за тебя краснеть потом.