Вера, хоть и напоминает свою бабушку, имеет в характере что-то и от меня. Ей искренне жаль и стыдно. И это не последний наш с ней разговор. Отношения с дочерями нужно налаживать. Я знаю, что и они не рады нашему разладу. Всё это из-за хитрой бабули, дай бог ей здоровья.
Но мы справимся, прорвемся. Вера сама мне сказала. Так и будет.
Спустя время головная боль плавно проходит, и я проваливаюсь в странную непривычную дремоту. Как будто бодрствую, но в то же время глаза открыты, и я вижу свою гостиную, светлые стены и комод с фотографиями, солнечные лучи на паркете, кружевные тени от тюля. И чью-то темную, подвижную тень, растущую со стороны прихожей.
Поворачиваю голову и натыкаюсь взглядом Марину. В том же леопардовом пиджаке и сапогах. Грустную и мрачную, без прежнего нахального блеска в глазах.
– Береги его, ясно тебе? – говорит она тихо. – Береги… потому что я не смогла ничего, хотя очень, очень старалась. Ты не представляешь себе, как.
Я моргаю и открываю глаза, делаю глубокий вдох. Откуда-то с улицы через приоткрытое окно доносится чириканье птиц, слышен шум от проезжающих машин, кто-то кого-то зовёт, стук каблуков по асфальту.
Тишина рассеялась вместе с моей странной дремотой. Боль в висках тоже прошла. На часах пять вечера. Сколько я проспала? Часа четыре, получается…
Торопливо вскакиваю и начинаю собирать вещи. А ведь даже не поела за день. Пока закидываю в пакет базовый набор, включаю чайник. Желудок сжимается от голода.
Насущные потребности дают о себе знать.
Торопливо жую бутерброд с сыром, переодеваюсь и заказываю такси. Приезжаю в больницу, поднимаюсь на этаж. Елисей сидит на диване в холле третьего этажа. Бледный и осунувшийся, как плохая копия себя прежнего.
Шагаю к нему. Смотрю вопросительно.
– Пока жива, – отвечает он безо всякого выражения, – как и мама… видел твою тоже. Она в восторге от своей палаты и от лечения. Еда тоже нравится.
– Как ты?
Он поднимает взгляд, как будто и правда удивлен этим вопросом.
– А причем тут вообще я? – спрашивает. – Я заслуживаю и большего, Аля. Разве нет?
Кусаю губы. Его красивые, цвета темного топаза глаза сейчас совершенно пусты и похожи на стекло.
– Зачем ты взял в суррогатные матери ее? Зачем, Елисей? Неужели не видел…
– Потому что я был в ней уверен, знал ее, Аля. Думал, что знал. Ну и у Марины уже были дети, опыт суррогатного материнства.
– Как ты вообще дошел до этой мысли, скажи? – шепчу горько.
Он улыбается криво, как будто через боль.
– Мама. Это была её идея. И на тот момент она показалась весьма жизнеспособной… А сейчас… – его странная болезненная улыбка меня пугает, – да и не только сейчас, уже тогда я начинал задумываться, но мама развеивала мои сомнения. Тогда это все и правда казалось чем-то здравым. Но у меня не хватило мозгов осознать, что всё это лютейший бред, Аля. И не хватило совести признаться во всем тебе. А теперь… что теперь? Уже ничего, не так ли? Куда привело меня моё решение? К чему оно меня привело? Я не видел дальше своего носа… я был слеп.
Хрипло выдохнув, мужчина опускает лицо в ладони и начинает глухо рыдать.
34
Меня накрывает минутным ступором. Что-то горькое и пульсирующее растекается внутри расплавленным оловом, а глаза начинают гореть. Поднимаю руку, кладу ладонь на подрагивающие мужские плечи.
Ему больно, и я тоже чувствую эту боль.
Как бы ни винила, как бы ни проклинала за предательство и обман, жалость и сочувствие к близкому человеку не задавить в себе до конца.
Особенно когда ему настолько плохо. Глажу твердые плечи, до боли кусая губы.
Елисей поднимает голову. Так же резко, как две минуты назад опустил ее в ладони. Стряхивает мою руку с плеч.
– Нет, не надо меня жалеть, – смотрит на меня покрасневшими глазами, – ты такая добрая, Аля, что твоя доброта граничит с глупостью. Ни я, ни моя семья не сделали тебе в этой жизни ничего хорошего. Но ты продолжаешь нас жалеть. Всех до единого. Что меня, что мою непутевую мать. Не надо нас жалеть, Аля. Хотя я и понимаю, что ты не можешь просто перестать. Натура у тебя такая, жалеть сирых и убогих. Но мы твоей жалости недостойны. И тебя недостойны тоже. Я это понял. Только что понял. Сегодня у меня просто день открытий...
Он вдруг поднимается на ноги, снова отключая все эмоции. Резко, как тумблером щелкнул. Буквально минуту назад рыдал страшно, дико, по мужски... а сейчас стоит с ледяным лицом. И только красные глаза выдают недавние эмоции.