Елисей тянется во внутренний карман куртки, достает оттуда небольшой пакет, протягивает мне.
— Это твоё, — и шагает к лифту, слегка покачиваясь, как будто вспоминает, как ходить заново.
И мне почему-то хочется его догнать. Схватить за рукав, развернуть к себе и прокричать, чтобы перестал сдерживать эмоции. Что так нельзя. Это копится, копится, а потом выливается в инсульты, инфаркты, в аневризмы... но я просто стою.
Если шагну к нему, он воспримет это по-своему. А я этого не хочу. Не хочу подавать ему надежду.
Да ему я сейчас и не нужна. Елисей должен осознать все самостоятельно. Понять до кончиков пальцев всю ситуацию, в которую себя загнал. Понять и попытаться как-то исправить.
Вот только как? Не имею ни малейшего понятия.
Жизнь, наверное, рассудит.
В пакете нахожу все свои пропавшие деньги и драгоценности. И теперь мне даже интересно, вернул их Сикорский сам, или же пришлось настоятельно поуговаривать.
Утром следующего дня Веру выписывают, и мы собираемся домой. Странно, но мои нервы за эту короткую ночь рядом с дочерью как будто слегка подуспокоились. Сама не знаю, почему.
Наверное потому, что слушала дыхание дочери, лежа с ней рядом, как раньше, много лет назад. И этот мерный родной звук успокаивал тревоги, выметал из головы все ненужное.
Я вспоминала прошлое. Беззаботные дни, когда мы были все вместе, мирно счастливы и не думали о том, что когда-то всё это может закончиться.
И кто же виноват? Кто? Вера Семеновна, которая, настрадавшись на собственном опыте, решила компенсировать его за счет сына? Елисей, который пошел у нее на поводу? Аскольд Петрович и его изначальные комплексы по поводу наследников?
Я не знаю. Но в результате все сбилось в один отвратительный несовершенный ком, который катком проехался по нашим судьбам. Разрушил всё.
Что будет дальше? Жизнь. А время залечит все раны... ну, или нанесет новые. Время покажет.
Вера обнимает меня на прощание.
– Спасибо тебе большое, мамуль. Я загляну к тебе на днях, да?
– Заглядывай, – соглашаюсь, – я понимаю, ты теперь девушка самостоятельная. И сестры твои тоже. Но маму не забывайте, договорились?
Она целует меня в щеку.
– Спасибо знаешь за что, мам? За то, что дала нам наконец того самого пинка, который был нужен очень давно. А то лет нам уже сколько, а все никак не можем отцепиться от маминой юбки. Надо было гнать нас раньше, – улыбается.
Понимаю, что она говорит со всей искренностью, не отводя взгляда, не юля.
– Прости меня еще раз, – добавляет тихо, вдруг посерьезнев, – за всю тут дичь, что я натворила и наговорила. Это будет преследовать меня всю жизнь, мам. Я не должна была... так глупо и низко тебя предавать.
Смотрю на нее мягко.
– Всё хорошо. Деньги и мои вещи твой отец вернул.
– Вернул? – округляет глаза.
Киваю.
– Поговори с ним, ладно? Думаю, ему сейчас нужна поддержка.
Она серьезно соглашается, бледнея. Уже слышала новости. Все слышали. Вся клиника гудела вчера.
Провожаю дочь на такси.
Затем хочу навестить маму, но приставленная к ней медсестра говорит, что она на процедурах. К Вере Семеновне пока не пускают.
Палата Марины расположена рядом. На ней табличка со списком пациентов, первым среди которых значится ее имя. Заранее интересуюсь на ресепшене, можно ли к ней зайти. Мне разрешают в виде исключения. Видимо, впечатлившись фамилией. Портрет Аскольда Петровича Макарова висит на стенде неподалеку от стойки ресепшена с подписью «Основатель сети многопрофильных клиник «Астория»».
Удобно иметь подобные знакомства, что ни говори...
Захожу в палату к Марине. Сама не знаю зачем. Наверное, чтобы убедиться в том, что она еще дышит, а может, что-то понять для себя.
В палате посетитель.
Пожилая и очень ухоженная женщина стоит возле высокой медицинской кровати, на которой лежит увитая трубками Марина.
Заслышав меня, незнакомка оборачивается. У нее седые, прилизанные волосы и опухшие от слез глаза.
– Кто это сделал? – выдыхает она низким голосом. – Ты? Кто угробил мою дочь??
35
– Я понимаю, что у вас горе…– произношу спокойно, глядя на неё холодными глазами, – но это не значит, что вы вправе обвинять в нём всех подряд.
Несмотря на всю свою злость, женщина как-то вдруг сразу сдувается, опускает глаза и отворачивается от меня к стене.
– Да, простите, – выдыхает хрипло, цепляясь пальцами за поручень кровати, – что-то я погорячилась.