Она отмахивается. По морщинистым щекам бегут дорожки слез.
– Ты знаешь, мне уже как-то все равно… что с меня взять, мне восемьдесят лет скоро. Посадят, так посадят. Лишь бы с Мариной все было хорошо.
Хорошо? Глядя на безжизненное лицо этой несчастной, что-то как-то я сильно сомневаюсь в том, что будет хорошо.
Женщина начинает тихо плакать, цепляясь за обвитую трубками руку дочери, а я разворачиваюсь и выхожу из палаты. На душе тяжело.
А ведь Марина сама шла к такому финалу всю дорогу, сама выбрала свой путь. Путь обмана. На обмане счастья не построишь. Уже все, кто побывал в этой клинике недавно, поняли эту простую истину. Что Елисей горько пожалел о своей авантюре, что Вера Семёновна задумалась лишний раз, стоило ли оно того, что мои собственные дочери. Теперь вот Марина и её мать.
Две сообщницы, авантюристки и преступницы. Те, кто захотел поиграть чужими судьбами, и выиграть собственный приз.
Что ж, теперь, надеюсь, они обе довольны.
36
Вера Семеновна пришла в себя довольно быстро. Уже через неделю ее перевели из реанимации, а еще через две отправили домой. Основную роль в скорости выздоровления сыграла быстрая помощь персонала клиники. Повезло, можно сказать.
После выписки Вера Семеновна не искала со мной встреч. Видимо, было не до меня. Дочери ездили к ней узнать о состоянии, говорили, что она в норме, но не в настроении. Быть может, совесть замучила, что вряд ли.
Марина находилась в коме. И я навещала изредка их обеих, когда Вера Семеновна еще лежала в стационаре. Казалось бы, для чего мне все это нужно? Но отмахнуться просто так я не могла, чувствуя некую причастность.
Бывшая свекровь мне не чужой человек, а Марина... к ней вообще никто не ходил. Ни Елисей, ни ее дети, и мать пришла только единожды. Я слышала, как она плакалась на ресепшене, что выше ее сил смотреть на такую дочь.
Марину бросили все, и мое сердце сжималось от жалости. Я приносила ей цветы. Небольшие пахучие букетики. Ландыши, незабудки, кремовые кустовые розы. Они копились на прикроватной тумбе, сохли и вяли. Как и Марина с каждым днем будто усыхала все больше, становясь тенью себя прежней. Кожа желтела, глаза проваливались, а волосы выглядели слипшейся паклей. Видимо, трогать лишний раз Марину было просто нельзя.
Она даже дышать самостоятельно не могла. И только слабый писк аппарата, считающего сердечные сокращения, показывал, что она еще цепляется за жизнь.
Но в один момент...
Прихожу в очередной раз, ставлю свежие ландыши к остальным букетам, смотрю на Марину, понимая, что сегодня я здесь, пожалуй, в последний раз. Мое сердце не выдержит нового визита. И так болезненно сжимается каждый раз. А я не железная.
Но я не могу просто отбросить сочувствие. Видимо, Елисей прав на сто процентов.
Я глупая, и моя жалость к людям граничит с идиотизмом. Что ж, пусть так. Зато при этом я остаюсь человеком. И мне за свою жалость не стыдно. Мне стыдно за людей, которые бросают близких в таком состоянии. Ведь Елисею Марина тоже не чужой человек. И пусть обманула, но ведь он говорил, что любит ее тоже.
Быть может не как женщину, а как друга. Но любовь она и есть любовь. Нельзя кого-то разлюбить, если любишь по настоящему.
Выходит, тут и не было ничего? Была только его уязвленная гордость и уверенность, что я прибегу обратно сама. Не прибежала. А он теперь горько сожалеет обо всем.
Да, жизненные уроки бывают очень жестокими.
Смотрю в спокойное Маринино лицо.
– Глупая, – шепчу, – лучше бы ты искала свое собственное счастье, а не воровала его у других.
Ее ресницы вздрагивают. Марина вдруг медленно открывает глаза, и я замираю, подавившись дыханием.
– Спасибо, что приходишь, – шелестит она едва слышно, и я просто не верю тому, что вижу.
Сглатываю шумно, застыв на месте. Конечности словно сковало льдом, и я не принадлежу сама себе. Только и могу, что смотреть в светлое пятно лица. Светлее, кажется, чем белая наволочка, только с легким желтоватым оттенком.
– Я так старалась, так билась, посвятила себя ему, а в результате...– произносит Марина, глядя на меня ничего не выражающими стеклянными глазами, – а в результате вот. Глупая, ты права. Во всём права... Прости меня, Аль, что вмешалась, перешла дорогу, что поучаствовала в разрушении твоей семьи. Я не хотела. Я не знала, что мама использовала мои яйцеклетки. Она меня обманула... Да и я не святая, я получила то, что заслужила сама. А ты... ты сильная и вернешь всё очень легко. Твоё от тебя не уйдёт. Моё меня уже нашло.
– У тебя дети, Марин, – хриплю не громче ветра за окном, – тебе нужно держаться хотя бы ради них.