Как он довел себя до такого состояния?? Что случилось?
Он нас не видит, глаза закрыты. Санитары завозят его в палату и аккуратно перекладывают на постель.
Мы заходим туда. Свекровь всхлипывает, зажав рот ладонью. Девчонки держатся за руки до побелевших пальцев.
— Сынок, — шепчет женщина, еле сдерживая рвущиеся наружу слезы, — сынок, как же так, а?
Вера обнимает ее за плечи.
— Тише, бабуль, тише. Это же его клиника, починят, всё будет хорошо.
Мужчина открывает глаза. Бледная больничная пижама висит на нём, как будто не по размеру.
Яркие голубые радужки светятся на бледном лице.
— А вы что тут делаете все? — шепчет он удивленно. — Кто вас позвал сюда? Мама, Аля?
Вера Семеновна смотрит на него повлажневшими глазами, ее губы дрожат.
— Это клиника твоего отца, сынок, и он знает обо всём, что тут происходит.
Мужчина переводит взгляд на меня, и на его губах появляется странная улыбка.
— И ты пришла ко мне тоже, Аля.
Киваю коротко.
— Привезла тебе пирожков с яблоками. Ты ведь любишь.
Он смотрит на меня с этой мягкой улыбкой, и мне становится не по себе.
— Я очень рад... правда, неприятно, что ты видишь меня таким... но я рад. Безумно. Не плачь мама, это ненадолго.
— Как тебя угораздило, сынок?
Мужчина неприязненно морщится.
— Бывает, мам, это мелочи жизни, не переживай. Бывает.
Свекровь кусает губы, а затем срывается на рыдания. Девчонки подхватывают ее под руки и уводят из палаты. Вере Семеновне нельзя так нервничать. Не после недавнего инсульта.
Елисей берет меня за руку. Его ладонь сухая и горячая, как будто он в лихорадке.
— Это будет самым лучшим раскладом для тебя, Аля, — смотрит на меня все с той же улыбкой, как будто сообщает что-то очень хорошее, — я больше не буду тебя доставать никогда. Потому что в здравом уме никогда не перестану так или иначе. Но жизнь расставила все по своим местам, не так ли? Я всё-таки оставлю тебя в покое. Но мне не страшно. Тебя и своих детей я обеспечу до конца жизни. Ты не будешь нуждаться ни в чем, моя родная. Ни ты, ни девчонки. Завещание уже написано...
47
— Зачем мне твое завещание? — мой голос становится похож на его – тихий, с хрипотцой. — Зачем, Лесь?
И эта дурацкая глупая его улыбка портит всё. Ну зачем он так улыбается? Зачем рвет мне сердце напополам? Не так я хотела расставаться, совсем не так...
Я хотела продолжать жить спокойно, зная наверняка, что он меня не оставит никогда. Ведь последние дни доказывал это с таким упорством… Но теперь я вижу, на самом деле вижу, что всё. Наши мытарства закончились. Маленькая трагедия подошла к финалу, в котором несчастны все… а этот дурак продолжает улыбаться, как блаженный.
— Ты разве не рада, Аля? — хмурит брови.
И даже это незначительное движение требует у него усилий. Лоб покрывается испариной, а дыхание тяжелеет.
— Чему радоваться?? Чему, идиот ты! Испортил всё, что мог, а сейчас думаешь, что меня порадуют какие-то деньги? Да плевать мне на них! Всегда было плевать!
— Я знаю, прости…
— И снова прости. Я не обиделась на тебя, Лесь, всё это время я страдала не от обиды, а от боли. Ты сердце мне сломал и душу на куски…
— Я отдал тебе почку, отдам и сердце. И душу тоже, если возьмешь, родная.
Закрываю глаза, которые щиплет от слёз. Все мое самообладание, все с таким трудом приобретенное спокойствие летит к чертям. Ну как же так, а?
— Макаров, чтоб тебя... чтоб тебя, Макаров! — я не кричу, только шепчу с нажимом, вкладывая в свои слова все эмоции, что накопились за много лет.
— Аля, не надо так, Аль, ну ты чего? — Елисей смотрит на меня с тревогой и пытается подняться.
Шагаю у нему, не позволяя.
— Лежи! — хриплю. — Не хватало еще, чтобы...
Чтобы что? Чтобы не стало хуже? Но куда уже хуже то? Всё, это предел, граница, конец... И лучше уже не будет тоже.
Его пальцы находят мои, сжимают горячо. Блестящие глаза впиваются в моё лицо так, будто хотят разглядеть в мельчайших деталях и запомнить напоследок.
— Не нужно мне ничего... ни сердца твоего, ни души, дурак ты!
— Это я знаю. И что дурак, и что не нужно. Давно. И это мешает мне дышать. Ненужный дурак. Но я уже понял всё, уже раскаялся, уже наказан за свои идиотские амбиции, за предательство, за обман, на высокомерие. Теперь ты можешь быть спокойна. Но я не хотел, чтобы все вышло именно так. Никогда не хотел. Я пытался рассказать тебе в первый же день. Сразу, как просил доктора сохранить клетки, Аля. Но что-то стопорнуло, знаешь. Я почему-то стал уверен, что ты не простишь. Но всё, дело сделано, и хуже, казалось бы, быть не может... и я отказался от мысли родить сыновей. Решил просто забыть и не вспоминать. Но мать с отцом решили иначе. Ты знаешь, что мать Марины была главврачом в клинике, где тебя оперировали? А еще она хорошая подруга моей матери... они решили все за меня, Аля, — он закрывает глаза, задыхаясь. — Теперь я могу тебе это сказать... раньше звучало бы, как глупое оправдание.