Поэтому медленно глубоко дышу, изо всех сил сдерживая себя.
— Всё сложно, мамуль, — выдавливаю.
— Разве? — улыбается нерешительно. — Усложняешь ты сама для себя, Аль. А так всё проще некуда. Любишь, хочешь быть вместе? Значит будешь. Вот и всё. И никаких сложностей нет, если чего то на самом деле хочешь. Другое дело, если тебе этот мужчина совсем не нужен. Тогда да, будет сложно во всём. И в первую очередь тебя будет напрягать его присутствие и любое упоминание о нём. Вот, — мама кивает на вышивку, — раздражает тебя это фото? Ты ведь работу хвалила, а не содержание, верно?
— Не раздражает.
— Ну вот видишь. Хватит мучиться, Алюш. Если хочешь простить, значит, простишь ему всё. Это закон жизни. Раньше не было слова люблю, было слово жалею. Жалеешь ты его, Аля? Прошлого вашего и будущего жалеешь?
Медленно дышу, понимая, что этот разговор ничего не значит теперь. Уже поздно. Надо было брать все в свои руки давным-давно. Сказать Елисею, что... а что я могла ему сказать?
Он молчал, я молчала, и всё творилось от нашего с ним бездействия.
Так глупо. Так зря.
— Я пойду, мамуль... пить охота. Завтра приеду, хорошо?
— Конечно, дорогая. Отдыхай, — смотрит мне вслед печальными глазами.
Думаю, все она прекрасно понимает и без моих объяснений. На то она и мать.
Выхожу в больничный коридор и вижу бывшую свекровь.
Вера Семеновна стоит на низком подоконнике, держась за раму. Секунда, две, и я срываюсь с места. Не чувствуя ног, бросаюсь к ней, хватаю женщину за свитер и стаскиваю на пол.
— Вы что творите? — хриплю со злостью. — Зачем? Мало вам трагедий? Мало??
Она молчит. Бледная и жуткая. Глаза стеклянные без слезинки, хоть и красные. Как будто выплакала все, не осталось ничего.
— Прости, — шепчет только, глядя мимо меня, — я так просто не могу. Я не вынесу. Это всё из-за меня, Аля. Я не могу так больше!
— Раньше могли, а сейчас не можете? Или без денег жить трудно стало? — встряхиваю ее и поднимаю на ноги. — Прекратите это всё! Елисей выкарабкается, вы же знаете своего сына!
Говорю и сама себе не верю.
Она вдруг поднимает глаза, смотрит на меня.
— Зачем ему выкарабкиваться, Аль? Тебе он не нужен больше. Знаешь, что с ним творилось весь этот месяц? Не знаешь. А я знаю, видела. Он без тебя не сможет, вот и все. А я без него. Он единственная моя радость, мой сынок. А я его угробила вот этими вот руками, старая алчная дура!
— А дети? Дети для вас игрушки, что ли?
Женщина кивает мрачно.
— Да, поиграть с чужими судьбами я любила. А теперь как-то не до игр стало, знаешь. Теперь я Марине завидую, что она далеко от этого... бедная девочка, пострадала от любви. Хотя хамка была, конечно, первостатейная. Со всеми, кроме Елисея. Но это и понятно.
— Плевать на Марину. Не думайте о ней, она свой выбор сделала. А вы с чего решили вдруг, что вам простят ваш? Ну уж нет, разгребать, так разгребать. Вам еще Елисея после операции выхаживать.
— Мне? — она поднимает голову, смотрит на меня с удивлением. — А ты?
Из горла вырывается нервный смех.
— Я? Вы не устали еще меня трепать, Вера Семеновна? Жалеете только себя, на остальных вам плевать!
— Это да, всё верно, дорогая. Плевать. Всегда было плевать, — вздыхает, тяжело опираясь на мою руку, — что же дальше-то, а? Что же будет... что же я натворила, Аля? Что? Хотела, как лучше, думала, что знаю лучше всех, что самая умная. Обманула всех, обвела. А по факту... и что теперь, что? Кому я буду нужна? Кто позаботится обо мне? Сама себя обыграла...
Смотрю на нее без грамма жалости.
— Этого я вам не скажу, Вера Семеновна. Но, когда Елисей поправится, его не порадует новость о том, что мать повторила судьбу его хорошей подруги.
— Да, — кивает она быстро, — ты права, конечно. А что его обрадует больше всего, знаешь?
Качаю головой. Неисправима.
— Знаю, Вера Семеновна. И сделаю всё, что могу. Но с одним единственным условием. Если этот мужчина выживет, в нашу семью я вам лезть не дам! Ясно?
Разворачиваюсь и иду к девчонкам. Хватит страдать. Будь, что будет, от меня сейчас не зависит ничего. Да и не зависело особо никогда, чего себя обманывать?
Я могу сейчас только взять себя в руки, взять девчонок и поехать домой. Выпить успокоительного, лечь спать и проснуться завтра утром, чтобы узнать новости, какими бы они ни были...
Эпилог
Два года спустя.
— Мам, ты сегодня особенно красивая, — улыбается Вера.
— Угу, — это единственное, что я могу из себя выдавить.