— Где Моффит? — спросил Стенсил. — Если уж они решили вновь собрать флорентийскую команду:
— Моффита схватили в Белграде. Думал, ты знашь. — Демивольт снял сутану и завернул в нее свои вещи. Под ней оказался английский твидовый костюм. Быстро причесавшись и подкрутив усы, он стал тем Демивольтом, которого Стенсил видел в 1899 году. Разве что прибавилось седых волос и морщин.
— Бог знает, кого еще послали в Валетту, — весело сказал Демивольт, когда они вышли на улицу. — Подозреваю, что это очередной заскок — с министерством такое случается. Как морской курорт или воды. Модное Местечко каждый год меняет название.
— Не смотри на меня так. О случившемся я могу лишь догадываться. Местные, как мы говорим, озабочены. Этот парень Фэринг — католический священник, наверно иезуит, — считает, что скоро здесь будет кровавая баня.
— Да, я встречался с Фэрингом. Возможно, ему платят из того же кармана, что и нам, но виду он не подает.
— Не думаю, не думаю, — рассеянно отозвался Стенсил, которому хотелось поболтать о старых временах.
— Майстраль всегда садится перед входом, так что пойдем через дорогу. Они сели в кафе «Финикия», Стенсил — спиной к улице. За барселонским пивом они вкратце поведали друг другу о событиях двух десятилетий — между делом Вейссу и Мальтой; на фоне размеренного уличного шума их голоса звучали монотонно.
— Странно пересекаются дорожки.
Стенсил кивнул.
— Может, мы должны следить друг за другом? Или наша встреча запланирована?
— Запланирована? — слишком скороговоркой. — Уайтхоллом, конечно.
— Разумеется.
Старея, мы все чаще поглядываем в сторону прошлого. Поэтому Стенсил сейчас как бы временно выпал из поля зрения улицы и докера на другой ее стороне. Возникновение на сцене Демивольта воскресило в его памяти неудачный флорентийский год, все неприятные подробности бросались в глаза, трепетали в темной комнате его шпионской памяти. Он упрямо надеялся, что появление Демивольта — простая случайность, а не сигнал к реактивации тех же хаотичных и Ситуационных сил, которые двадцать лет назад поработали во Флоренции.
Ведь бойня, о которой говорил Фэринг, и сопутствующая политика имели все признаки Ситуации-в-Процессе-Становления. Стенсил остался верен своим идеям о Ситуации. Даже написал статью "Ситуация как n-мерный хаос" и под псевдонимом послал ее в «Панч». Статью отвергли.
"Как можно рассчитывать на понимание Ситуации, не рассмотрев целиком историю участвующих в ней индивидуумов, — писал Стенсил, — не анатомировав их души? Возможно, в будущем чиновников перестанут допускать к работе без диплома нейрохирурга".
Его посещали сны, в которых он сжимался до микроскопических размеров и через лобовые поры попадал в тупик потовой железы. Продравшись через джунгли капилляров, он, в конце концов, достигал кости, затем — сквозь череп, через твердую мозговую оболочку, арахноид и мягкую мозговую оболочку — проникал к подводной расселине в море спинномозговой жидкости. Там он плыл перед последней атакой на серые полусферы, атакой на душу.
Перехваты Ранвье, оболочка Швана, вена Галена, — крохотный Стенсил всю ночь блуждал среди безмолвия и молний нервных импульсов, пересекавших синапс; колышущиеся дендриты, нервы-автобаны, уходящие Бог знает куда через ведущие в неизвестность пучки нервных окончаний. Будучи здесь чужим, он не догадывался спросить, в чьем мозгу находится. Возможно, в собственном. То были лихорадочные сны, в таких снах человек, решая неимоверную задачу, неизменно заходит в тупик, разочаровывается на каждом шагу, хватаясь за случайные соломинки, — пока не кончится лихорадка.
Но допустим возможность хаоса, в котором примут участие все недовольные группировки. В стороне останутся лишь губернатор и его администрация. Вне всяких сомнений, каждый будет думать только о безотлагательном исполнении собственных желаний. Однако бесчинствующая толпа есть лишь разновидность общности — как туризм. Особым волшебством объединяет она в акте противостояния множество одиноких душ, сколь бы разношерстными они ни были. И, подобно эпидемии или землетрясению, политика улицы свергает даже самые стабильные на вид правительства, она наступает, как смерть, вовлекая в себя все слои общества.
Бедные постараются отомстить мельникам, якобы наживавшимся в войну на хлебе.
Чиновники выйдут на улицы, рассчитывая на более справедливую кадровую политику — заблаговременное уведомление о конкурсах на вакансии, повышение зарплат, прекращение расовой дискриминации.
Торговцы захотят отмены постановления о пошлинах на наследование и дарение. Предполагалось, что этот налог будет ежегодно приносить 5000 фунтов, реальные же оценки указывали на сумму в 30000.
Большевики из докеров не успокоятся, пока не будет отменена вся частная собственность — и церковная, и мирская.
Антиколониальные экстремисты, разумеется, попытаются навсегда вышвырнуть Англию из Дворца. Черт с ними, с последствиями. Хотя, вероятно, со следующей волной ворвется Италия, а сместить итальянцев будет еще труднее. Узы станут кровными.
Неприсоединившиеся захотят новой конституции.
Миццисты, представленные клубами "Джиовине Мальта", "Данте Алигьери" и "II Комитато Патриоттико", будут добиваться (а) итальянской гегемонии на Мальте, (б) выдвижения своего лидера, д-ра Энрико Мицци.
Церковь — возможно, здесь англиканский консерватизм Стенсила подкрашивал его в остальном объективное мнение хотела того, чего хочет всегда во время политического кризиса. Третьего Царства. Насильственный переворот — явление христианское.
Это — как пришествие Параклета — утешителя, голубя: языки пламени, дар языков, Пятидесятница. Третий в Троице. Стенсил считал это правдоподобным. Отец пришел и ушел. Говоря политическим языком, Отец это Государь, единоличный лидер, динамичный деятель, чье virtu некогда определяло историю. Он выродился в Сына, гения либеральных празднеств любви, породивших 1848 год и недавнее свержения царя. Что на очереди? Какой будет следующий апокалипсис?
Особенно на Мальте, матриархальном острове. Параклет тоже будет матерью? Утешительницей. Но какого дара общения можно ожидать от женщины?..
Довольно, парень, — сказал он про себя. — Ты в опасных водах. Выбирайся, выбирайся.
— Не оборачивайся, — Демивольт прервал ход его мыслей, — вот она. За столиком Майстраля.
Когда Стенсил, наконец, обернулся, он увидел лишь неясную фигуру в вечерней накидке, на лицо бросала тень замысловатая, наверно парижская, шляпка.
— Это Вероника Манганезе.
— А Густав V это король Швеции. Ты просто кладезь развединформации.
Демивольт передал Стенсилу увесистое досье на Веронику Манганезе. Происхождение неясно. Появилась на Мальте в начале войны в компании некого мицциста Сгерраччио. Общается с разными итальянскими ренегатами — в частности, с воинственным поэтом Д'Аннунцио и имеющим дурную репутацию активным антисоциалистом Муссолини. Политические симпатии неизвестны, но Уайтхоллу в любом случае было не до веселья. От этой женщины определенно следовало ждать неприятностей. Считается, что она богата; живет одна на вилле, давно брошенной баронами Сант' Уго ди Тальяпьомбо ди Саммут, захиревшей ветвью мальтийского дворянства. Источники дохода неясны.
— Значит, он — двойной агент.
— По-видимому.
— Почему бы мне не вернуться в Лондон? Ты, я вижу, неплохо справляешься…
— Ни в коем случае, Сидней. Ты ведь помнишь Флоренцию.
Неожиданно появившийся официант подал еще пива. Стенсил порылся в карманах в поисках трубки. — Должно быть, это худшее пиво на всем Средиземноморье. Ты заслуживаешь большего. Неужели Вейссу никогда не сдадут в архив?
— Считай Вейссу симптомом. Симптомы такого типа всегда где-нибудь, да существуют.
— Боже милостивый, с одним мы только что справились. Думаешь, они снова займутся этими глупостями?
— Не думаю, — Демивольт мрачно улыбнулся. — Стараюсь так не думать. Серьезно. Я считаю, все эти запутанные игры исходят от чиновников в министерстве — важных, разумеется — тех, кто имеет особый нюх. Они говорят себе: "Смотри-ка, здесь что-то не так," — и обычно оказываются правы. Во Флоренции он был прав, опять-таки, только пока речь шла о симптомах, а не о кризе.