— Мы с тобой — рядовые. Лично я бы на это не решился. Их способ угадывания действительно вытекает из первоклассного чутья. У нас, конечно, тоже бывают предчувствия — ты ведь сегодня пошел за Майстралем. Но дело тут в уровне. Уровне оплаты, уровне парения над суетой, откуда видны долгосрочные процессы. А мы-то — здесь, в самой гуще.
— И они хотят видеть здесь нас обоих, — пробормотал Стенсил.
— Сейчас хотят. А завтра — кто знает?
— Интересно, кто здесь еще из наших.
— Не зевай. Они уходят. — Прежде чем встать, они дали паре на другой стороне улицы отойти. — Хочешь посмотреть остров? Они, вероятно, направляются на виллу. Правда, рандеву не обещает быть захватывающим.
Они пошли по Страда Стретта, Демивольт с черным свертком подмышкой смотрелся заправским анархистом.
— Дороги здесь ужасные, — признал Демивольт, — но у нас есть автО.
— До смерти боюсь автО.
Он действительно их боялся. По пути к вилле, Стенсил вцепился в сиденье «Пежо», отказываясь оторвать глаза от мостовой. АвтО, воздушные шары, аэропланы — он не имел со всем этим ничего общего.
— По-моему, с нашей стороны это неосторожно, — его зубы клацали, он съежился за лобовым стеклом, будто ожидая, что оно вот-вот исчезнет. — На дороге кроме нас никого нет.
— С ее скоростью она оторвется от нас скоро, — беззаботно ответил Демивольт. — Расслабься.
Они ехали на северо-запад к Флориане. «Бенц» Вероники Манганезе исчез впереди в облаке гари и выхлопных газов. — Там может оказаться засада, предположил Стенсил.
— Они не из таких. — Демивольт повернул направо. В полумгле они обогнули Марсамускетто. У берега шумел тростник. Освещенный город позади казался наклоненным к ним, словно витрина в бедной сувенирной лавке. И как тиха была мальтийская ночь! Другие столицы издалека создают ощущение мощной пульсации, солнечного сплетения, чья энергия индуцируется в человеке, они обнаруживают свое присутствие за скрывающими их холмами или мысами. Но Валетта казалась безмятежно погруженной в свое прошлое, в средиземноморское чрево, в нечто изолированное — возможно, сам Зевс некогда обрек ее вместе с островом за былые прегрешения на вечный карантин, как запущенных больных. Так спокойна была Валетта, что даже с минимального расстояния она выглядела просто изображением. Переставала жить, пульсировать, возвращаясь к текстовой неподвижности своей истории.
Вилла ди Саммут стояла на небольшой возвышенности за Слиемой рядом с морем, фасадом к невидимому Континенту. Увиденное Стенсилом вполне соответствовало его представлениям о виллах — белые стены, балконы, несколько окон на обращенной к суше стороне, каменные сатиры преследуют в запущенном саду каменных нимф, керамический дельфин изрыгает в бассейн прозрачную воду. Но его внимание привлекла низкая стена вокруг виллы. Обычно невосприимчивый к художественному или бедекеровскому аспекту городов, теперь он готов был отдаться невесомым щупальцам ностальгии, нежно влекшим его назад, в детство — детство пряничных ведьм, заколдованных парков, волшебных стран. Эта стена ограждала сон, она извивалась в свете молодого месяца, внешне не более сплошная, чем декоративные выемки — некоторые в форме листьев или лепестков, а некоторые напоминали чуть ли не внутренние органы, не человеческие, разъедавшие ее испещренное прожилками и вкраплениями тело.
— Где же мы это видели? — прошептал он.
Одно из окон верхнего этажа погасло. — Пойдем, — сказал Демивольт. Они перемахнули через стену и поползли вокруг виллы, украдкой заглядывая в окна и подслушивая у дверей.
— Мы ищем что-то конкретное? — спросил Стенсил.
Позади зажегся фонарь, и голос произнес: — Поворачивайтесь, неспеша. Руки — в стороны.
Несмотря на крепкий желудок, на весь цинизм неполитической карьеры и на близившуюся старческую чудаковатость, Стенсил при виде лица над фонарем испытал легкий шок. Для настоящего лица, — увещевал он себя, — в нем слишком много гротеска, нарочитости, неестественной готики. Верхняя часть носа, казалось, сползла вниз, увеличив переносицу и горбинку; срезанный посередине подбородок переходил в неглубокую впадину на другой стороне лица, оттягивавшую уголок губ в полуулыбку. Там же, прямо под глазницей, бросался в глаза округлый кусок серебра. Свет от фонаря лишь усугублял впечатление от увиденного. Другая рука сжимала револьвер.
— Вы шпионы? — спросил голос, английский голос, особым образом искаженный ротовой полостью, о существовании которой можно было лишь догадываться. — Дайте-ка мне вас рассмотреть. — Он поднес фонарь ближе, и Стенсил заметил, как изменились его глаза, которыми в этом лице ограничивалось человеческое.
— Оба, — сказал рот. — Значит, оба. — На его глаза навернулись слезы. Значит, вы знаете, что это — она, и знаете, зачем я здесь. — Засунув револьвер в карман, он повернулся и сбежал вниз к вилле. Стенсил бросился было за ним, но Демивольт удержал его. В дверях человек обернулся. — Неужели вы не можете оставить нас в покое? Дать ей примириться с собой? А мне — быть просто опекуном? Это все, чего я хочу от Англии. — Последние слова были сказаны так тихо, что морской ветер чуть не унес их прочь. Фонарь и его владелец скрылись за дверью.
— Старый знакомый, — сказал Демивольт, — его появление вызывает нестерпимую ностальгию. Чувствуешь? Тоску, подобную той, что испытываешь, возвращаясь домой.
— Флоренция?
— Мы все там были. Согласен?
— Я не люблю дважды заниматься одним и тем же делом.
— Наша профессия не оставляет выбора, — угрюмо.
— Опять то же самое?
— Не сейчас. Было бы слишком скоро. Но подожди лет двадцать.
Хотя Стенсил уже стоял когда-то лицом к лицу с ее опекуном, это была их первая встреча, он вынужден был считать эту встречу «первой». Он подозревал, что встречался с Вероникой Манганезе и раньше, а, значит, наверняка встретится снова.
II
Но второй встречи пришлось ждать до наступления подобия ложной весны, когда запахи Гавани доносятся до самых высоких точек Валетты, а стаи морских птиц удрученно совещаются в районе доков, передразнивая своих бескрылых соседей.
Атака на «Кроникл» не состоялась. 3 февраля на Мальте отменили политическую цензуру. Миццистская газета "Ла Воче дель Пополо" незамедлительно развернула агитацию. Ее статьи хвалили Италию, ругали Британию, цитировали иностранную прессу, которая сравнивала Мальту с некоторыми итальянскими провинциями, находившимися под тиранией Австрии. Ей вторила местная пресса. Стенсила это не очень беспокоило. Если право критиковать правительство было приостановлено на четыре года этим же правительством, то естественно, подавляемые возмущения выльются в бурный хотя не обязательно мощный — поток.
Но три недели спустя в Валетте собралась "Национальная Ассамблея" с требованием принять либеральную конституцию. Там были все оттенки политического спектра — неприсоединившиеся, умеренные, "Комитато патриоттико". Заседание проходило в клубе "Джиовине Мальта", который контролировали миццисты.
— Беда, — мрачно изрек Демивольт.
— Не обязательно. — Но Стенсил понимал, что граница между «политсобранием» и «толпой» эфемерна. Стереть ее может все что угодно.
Сыгранная накануне в театре «Маноэль» пьеса об австрийском гнете в Италии привела толпу в прескверное расположение духа. Пара прозвучавших со сцены экспромтов на острые темы не подняли общее настроение. Гуляки на улице распевали "La Bella Gigogin". Майстраль сообщал, что немногочисленные миццисты и большевики делают все возможное, чтобы разжечь беспорядки среди докеров. Однако масштабы их успеха были сомнительны. Майстраль пожимал плечами. Может, дело в погоде. Появились неофициальные листовки, где торговцам рекомендовалось закрыть свои заведения.
— Предусмотрительно с их стороны, — заметил Демивольт на следующий день, когда они шли по Страда Реале. Некоторые магазины и кафе стояли закрытыми. Беглая проверка выявила миццистские симпатии владельцев.