— Внутри, снаружи, — сказал он. — Ваша непоследовательность сведет меня в могилу.
— Было бы неплохо, — сказала она, поднимаясь. — О таких, как вы, мне снятся нехорошие сны.
— Пусть ваш аналитик разъяснит вам их значение.
— Надеюсь, вы тоже иногда видите сны. — Она стояла в дверях в пол-оборота к нему.
— Мой банковский счет достаточно велик, чтобы отказываться от иллюзий, — ответил он.
Но Рэйчел принадлежала к тому типу девушек, которые не могут уйти, оставив последнее слово за противником.
— Я слышала об одном пластическом хирурге, утратившем иллюзии, сказала она. — Он повесился. — И вышла, прошагав мимо зеркала с часами, на тот же ветер, что качал сосновые ветки. Она старалась забыть оставшиеся там безвольные подбородки, помятые носы и шрамы на лицах людей, принадлежащих, как она опасалась, к новой общности.
Сойдя с площадки, Рэйчел шла теперь по мертвой траве Риверсайд-парка под мертвыми деревьями, по сравнению с которыми даже скелеты жилых домов на Драйве казались одушевленными. Мысли Рэйчел были заняты Эстер Гарвиц — ее давней соседкой по квартире, которой она помогала выбираться из постоянных финансовых кризисов, и этим кризисам они обе давно потеряли счет. По пути попалась ржавая пивная банка, и Рэйчел со злобой пнула ее ногой. Что же это получается, — думала она, — весь Нуэва-Йорк состоит из халявщиков и их жертв? Шунмэйкер доит мою подругу, а она — меня. Может, все построено по принципу бесконечного секса по кругу — мучители и мученики, те, кто доит, и те, кого доят. Кого, в таком случае, дою я? Первым ей в голову пришел Слэб из триумвирата Рауль-Слэб-Мелвин. С момента приезда Рэйчел в этот город ее жизнь колебалась между ним и приступами жестокого неверия в мужской род как таковой.
— Почему ты ей все время позволяешь брать? — спросил он однажды. Только брать. — Это было в его мастерской во время одной из идиллий «Слэб-и-Рэйчел», неизменно предшествовавших романчику «Слэб-и-Эстер». Жулик Эдисон отключил электричество, и им пришлось смотреть друг на друга при газовой горелке, которая цвела желто-синим минаретом, превращая лица в маски, а глаза — в ничего не выражающую световую пелену.
— Слэб, милый, — ответила она, — просто крошка очень бедна. Почему бы ей не помочь, если я могу себе это позволить?
— Нет, — сказал Слэб. На его щеке пританцовывал тик. Или, может, так казалось при газовом свете. — Нет. Думаешь, я не вижу — в чем здесь дело? Ты нужна ей из-за денег, которые она продолжает из тебя выкачивать, а она нужна тебе, чтобы чувствовать себя матерью. Каждый грош, который она выуживает из твоей сумочки, становится очередной ниткой в тросе, связывающем вас, как пуповина. Этот трос разорвать все труднее и труднее, а вероятность того, что она выживет в случае, если трос все же порвется, становится все меньше. Сколько она вернула тебе?
— Она вернет, — сказала Рэйчел.
— Конечно. Теперь еще восемьсот долларов. Чтобы изменить вот это. — Он махнул в сторону маленького портрета, стоявшего у стенки возле мусорницы. Слэб потянулся, взял его и поднес поближе к пламени, чтобы им было лучше видно. "Девушка на вечеринке". Не исключено, что на картинку нужно было смотреть именно в пропановом освещении. Эстер глядела с картинки на невидимого зрителю человека. Этот ее взгляд: полужертва, полу-себе-на-уме.
— Посмотри на этот нос, — сказал он. — Зачем она хочет его изменить? С этим носом она хотя бы похожа на человека.
— В тебе говорит художник, — ответила Рэйчел. — Тебя интересует только фон картины — хоть в живописном, хоть в бытовом смысле. Но ведь есть что-то еще.
— Рэйчел! — он почти кричал. — Она получает полтинник в неделю. Двадцать пять уходит на аналитика, двенадцать — на квартиру. Остается тринадцать: на высокие каблучки, которые она ломает о решетки в метро, на помаду, шмотки, сережки. На еду, время от времени. А теперь — восемьсот за операцию. Что будет дальше? "Мерседес-Бенц 30 °CЛ"? Подлинник Пикассо? Аборт? Что?
— У нее начались вовремя, — холодно отрезала Рэйчел, — если тебя это волнует.
— Детка, — его голос вдруг стал задумчивым и мальчишеским, — ты хорошая женщина, представитель вымирающей расы. Ты должна помогать менее удачливому. Это правильно. Но всему есть предел.
Еще долго продолжали сыпаться обоюдные доводы, но спор проходил в ровном тоне, и в три часа ночи подошел к конечной точке — постели, где взаимные ласки сняли головную боль, возникшую за время разговора. Но дело не уладилось. Да оно и никогда не улаживалось. Это было еще в сентябре. А сейчас марлевый клюв уже снят, и нос гордым серпом смотрит на большой небесный Вестчестер, где рано или поздно оканчивают свой путь все избранники Божьи.