Эйдан
Бессонница. Проклятая бессонница гастролей, которая преследовала меня даже здесь. После сегодняшнего дня, после Софи… мысли не утихали. Ее откровенность в машине. Ее сила в магазине. Ее тихое восхищение океаном. И тот лед, который, казалось, наконец начал таять. Я смотрел в потолок, слушая, как дом поскрипывает во сне, и чувствовал знакомое беспокойство – жажду движения, выхода.
Я вышел на крыльцо. Ночь встретила меня прохладой и шепотом океана. И тут я увидел ее. Небольшую фигурку в светлом, идущую вдоль воды по направлению к старому, полуразрушенному пирсу. Софи. В сердце что-то екнуло – тревожно и… предвкушающе. Она тоже не могла спать? Что гнало ее в ночь?
Не раздумывая, я спустился с крыльца и пошел за ней, держа дистанцию. Не чтобы подкрасться, а чтобы дать ей пространство. Чтобы понять, нужно ли ей мое общество или она ищет одиночества. Луна освещала ее розовые волосы, превращая их в серебристо-лиловое сияние. Она шла, подняв лицо к лунному свету, и казалась частью этого ночного пейзажа – загадочной и невесомой.
Я остановился, когда она дошла до пирса и села на его старые, прохладные доски, свесив ноги над темной водой. Она не обернулась. Либо не слышала меня, либо… не возражала. Сердце застучало чаще. Шанс? Или вторжение?
Сделав глубокий вдох, я шагнул из тени.
Софи
Шаги по мокрому песку заставили меня обернуться. Сердце на мгновение ушло в пятки, но потом я узнала его высокую фигуру, освещенную луной. Эйдан. В темных шортах и простой футболке, с босыми ногами. Он остановился в нескольких шагах, его лицо в полумраке было нечитаемым.
— Не помешаю? — его голос прозвучал тихо, почти робко, нарушая только шум прибоя.
Я не ответила сразу. Смотрела на него. На его ярко-зеленые глаза, которые даже в лунном свете казались удивительно яркими и… неуверенными. Стена внутри рухнула окончательно. Здесь, наедине с океаном и ночью, не было места скепсису или защите.
— Садись, — сказала я, отодвигаясь по доске, давая ему место. — Места хватит.
Он кивнул и опустился рядом. Его плечо почти касалось моего. Я почувствовала исходящее от него тепло и легкое напряжение. Мы сидели молча, глядя на лунную дорожку, убегающую к горизонту. Шум прибоя был нашим саундтреком. Это молчание было уже другим. Не неловким, а… общим. Наполненным невысказанным.
Эйдан
Тишина между нами была живой, дышащей. Не нужно было слов. Но они рвались наружу. Эта ночь, это место, ее присутствие – все снимало слои фальши, обнажая то, что я так тщательно прятал.
— Знаешь, – начал я тихо, не отрывая взгляда от воды, – сегодня… в машине… я сказал про обработанную музыку. Это… не просто слова. — Я замолчал, собираясь с мыслями. Говорить об этом было страшно. Как перед прыжком в неизвестность. — Я устал, Софи. До костей. От этой… машины. От постоянного грима, от улыбок по графику, от ответов, написанных пиарщиками. От того, что каждый шаг, каждое слово – часть шоу. От того, что не знаешь, кто рядом с тобой из-за тебя самого, а кто – из-за твоего имени или твоего кошелька. — Я рискнул взглянуть на нее. Она смотрела на меня, ее серые глаза в лунном свете были огромными и внимательными, как у ночной птицы. Ни осуждения, ни жалости. Только слушание. Это давало силы продолжать. — Я мечтал о славе, да. Но я не представлял, что она станет такой… клеткой. Что я буду тосковать по вот этому. — Я махнул рукой в сторону темного пляжа, океана, тишины. — По простому разговору. По возможности быть просто… Эйданом. Не Рейнольдсом. Просто сыном, братом… человеком, который может сидеть на старом пирсе ночью и не бояться, что его сфотографируют или осудят за то, что он не улыбается.
Слова лились, как вода из прорванной дамбы. Я говорил о пустоте после концертов, о страхе перед вечным одиночеством за стеной славы, о том, как музыка, которая была страстью, стала рутиной, работой. Говорил о своей тоске по чему-то настоящему. Как глотнул ее сегодня, в машине, в ее рассказах об океане, в ее спокойной силе. Я говорил, а она молча слушала, и в ее молчании была такая глубина понимания, которой я не встречал годами.
Софи
Его слова падали в ночную тишину, как камни в воду, создавая круги откровения. Я слушала, затаив дыхание. Видела не звезду, а израненную душу. Человека, запертого в золотой клетке собственного успеха. Его страх быть нелюбимым, использованным… он был так знаком. Так похож на мой собственный страх боли и потери себя. Только масштабы другие. Но суть – одна.