Я поставила кружку с легким стуком. — Спасибо, это очень любезно, Эйдан, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно и вежливо, как вчера за ужином. — Но я справлюсь сама. Не хочу отнимать у тебя время отдыха.
Его улыбка немного потускнела, в зеленых глазах мелькнуло недоумение. — Да я и так отдыхаю. Помочь – это тоже отдых от… всего остального. Честно.
— Я уверена, у тебя есть чем заняться, — парировала я, глядя куда-то мимо его плеча, на ярко-красный цветок гибискуса. — Подготовка к новому туру, интервью… Музыка. — Последнее слово я произнесла слегка подчеркнуто, как напоминание о пропасти между нашими мирами.
Эйдан
Ее ответ ударил, как пощечина. Вежливая, холодная, как сталь в ее глазах, отговорка. «Справлюсь сама». И этот взгляд мимо меня… Будто я был пустым местом. Непривычное чувство досады поднялось комом в горле. После вчерашнего вечера, после того странного, электризующего момента у окон, я надеялся… На что? На то, что лед хоть немного растает? Что она увидит во мне не только «Эйдана Рейнольдса, поп-идола»?
— Музыка подождет, — сказал я, пытаясь сохранить легкий тон, хотя голос звучал чуть жестче, чем хотелось. — Я здесь именно чтобы не заниматься всем этим. Чтобы быть… здесь. — Я сделал шаг ближе к столу, оперся рукой о спинку свободного стула. — Правда, Софи, я не против помочь. Мне нравится работать руками. Это… отключает голову.
Она наконец посмотрела на меня. Прямо. Ее серые глаза были ясными, как вода в заливе на рассвете, и такими же непроницаемыми. Ни тени смущения от вчерашнего, только холодная решимость.
— Это очень мило, — повторила она, и в ее голосе не было ни капли милости. — Но нет, спасибо. Я привыкла делать все сама. И мне нравится красить. Это… медитативно. — Она взяла еще одну булочку, явно демонстрируя, что разговор окончен.
Бабушка Марта наблюдала за нами молча, ее мудрые глаза переходили с меня на Софи и обратно. В них читалось легкое сожаление, но она не вмешивалась.
Я почувствовал, как по щекам разливается жар. Не от солнца. От раздражения и… обиды? Да, черт побери, банальной обиды. Я привык к обожанию, к попыткам привлечь внимание, к восторженным взглядам. Холодное, осознанное отторжение было новым и неприятным опытом. Что ей не нравилось? Моя слава? Моя музыка? Или я сам?
— Как знаешь, — сказал, отводя взгляд. Зеленая глубина моих глаз, наверное, потемнела, как хвоя перед грозой. Я почувствовал это. — Просто предложение. Я кивнул Марте: — Спасибо за гостеприимство. Передам маме, что булочки великолепны.
— Всегда рада тебя видеть, Эйдан, — мягко ответила она.
Я повернулся, чтобы уйти, чувствуя тяжесть ее серого, неотрывного взгляда у себя на спине. На пороге я обернулся. Не к Марте. К ней.
— Софи? — спросил я, и в голосе прозвучало то, что я не смог сдержать – искреннее недоумение и легкая горечь. — Я чем-то тебя обидел? Или… звездная болезнь у меня действительно настолько заразна?
Софи
Его вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный. В нем не было привычной самоуверенности, только искренняя растерянность и та самая усталость, которую я уловила вчера. На мгновение моя стена дрогнула. Я увидела не звезду, а человека, которого сбила с толку моя реакция. Но это длилось лишь долю секунды. Потом всплыли картинки из вчерашнего поиска: Эйдан на красной дорожке с очередной красоткой, Эйдан на обложке глянца с томным взглядом, заголовки о его бурных романах и поклонницах под сценой.
Я отставила кружку. Серые глаза встретились с его зелеными без колебаний.
— Обидеть? Нет, — ответила спокойно, почти мягко, но каждое слово было кирпичом в стену. — И дело не в звездной болезни, Эйдан. Просто… — я сделала паузу, выбирая слова, которые были бы как лезвие – точными и безжалостными. — Я не фанатка. Я не верю в сказки про поп-звезд и обычных девушек. И у меня нет ни малейшего желания становиться еще одним эпизодом в твоей биографии или строчкой в таблоиде. Мое лето здесь – это тишина, океан и покраска сарая. В одиночестве. Так что спасибо за булочки. Они и правда великолепны.
Я увидела, как он буквально съежился от моих слов. Зеленые глаза потемнели, стали глубокими и раненными. Его рука, лежавшая на спинке стула, сжалась в кулак. Никакой маски. Только боль и удивление. Настоящие. Впервые за эти два дня я увидела его настоящего. И это было… страшно. Потому что это взывало к чему-то во мне, что я пыталась заглушить.