Софи
Это была ошибка. Огромная, дурацкая ошибка. Сидеть рядом с ним в замкнутом пространстве машины, чувствовать его присутствие – расслабленное, но мощное. Слышать тихий звук его дыхания. Видеть краем глаза его руки на руле – сильные, с тонкими линиями татуировок, которые выглядывали из-под рукава футболки. Музыкальные символы? – мелькнула не вовремя мысль.
Я сжала пальцы на коленях. Стена. Нужно держать стену. Мы ехали молча, и каждая секунда тишины казалась пыткой. Я уставилась на проплывающие за окном пальмы, пытаясь сосредоточиться на списке покупок: краска для дерева, белая, матовая; кисти; наждачная бумага; возможно, новый шпатель…
— Ты выбрала цвет? — его голос, негромкий, нарушил тишину. Он не смотрел на меня, сосредоточенно объезжая выбоину.
— Белый, — ответила я коротко. — Классика. Подойдет к дому.
— Белый – хороший цвет, — заметил он. – Чистый. Но… скучноват? — В его голосе прозвучал легкий, едва уловимый вызов. Или просто любопытство?
Я повернула голову, встретив его быстрый взгляд. Зеленые глаза были прищурены от солнца, в них не было прежней обиды, только… интерес?
— Для сарая – в самый раз, — парировала я. — Он не должен кричать.
Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — А ты? Твои волосы… они определенно кричат.
Я невольно коснулась хвоста. — Это не крик. Это заявление. Оно другое.
— Заявление о чем? — он наконец посмотрел на меня прямо. Искренне заинтересованно.
Я заколебалась. Зачем ему знать? Но его взгляд не был насмешливым или оценивающим. Он был просто… вопрошающим.
— О том, что я не хочу сливаться с толпой, — выпалила я, неожиданно для себя. — О том, что у меня есть свое мнение. И о том, что после года серого Нью-Йорка мне нужен был взрыв цвета. Хотя бы на голове. — Я замолчала, удивленная собственной откровенностью.
Он усмехнулся, но не зло. — Я понял. Эффектное заявление. Работает на все сто.
Мы снова замолчали, но напряжение немного спало. Он включил радио. Играла какая-то безликая попса. Он поморщился и выключил.
— Не твое? — не удержалась я.
— Слишком… обработанное, — сказал он, задумчиво глядя на дорогу. — Как пластиковая еда. Красиво, но без души. — Он замолчал, потом добавил тише: — Иногда так и чувствую себя. Обработанным продуктом.
Его слова прозвучали так неожиданно искренне, так… не по-звездному, что я растерялась. Стена дала трещину. Я смотрела на его профиль – сильную линию челюсти, небрежно падающие на лоб темные волосы. И видела не идола, а человека, уставшего от своей же маски.
Эйдан
В гипермаркете я стал свидетелем ее трансформации. Софи, холодная и отстраненная Софи, ожила. Она знала, что ей нужно. Она консультировалась с продавцом по поводу типа краски для старого, продуваемого всеми ветрами сарая, задавая умные, конкретные вопросы о стойкости к влаге, укрывистости, времени высыхания. Она сравнивала цены, щупала кисти, выбирая не самые дешевые, но и не самые дорогие – практично. Она была сосредоточена, компетентна, и в ее серых глазах горел огонек азарта охотника, нашедшего нужную добычу.
Я молча катил огромную тележку, наблюдая за ней. Это было гипнотизирующее зрелище. Она не просила помощи, не оглядывалась на меня. Она делала свое дело. Настоящее, земное, важное для нее и ее бабушки. И в этом была какая-то невероятная притягательность. Я видел ее силу. Не ту, что в розовых волосах, а внутреннюю, спокойную уверенность.
— Спасибо, что вез тележку, — сказала она, когда мы наконец выкатили все покупки к машине. Голос ее был теплее, чем утром. — И что терпеливо ждал. Я знаю, мужчины обычно ненавидят магазины.
— Не все, — улыбнулся я, загружая тяжелые банки краски в багажник. — И я видел профессионала в действии. Впечатляет.
Она слегка покраснела, отводя взгляд. — Просто не люблю делать что-то спустя рукава. Особенно для бабушки.
Обратная дорога была легче. Разговор то возникал, то затихал, но уже без прежней ледяной стены. Она рассказывала о доме бабушки Марты, о том, как приезжала сюда ребенком, как училась плавать в океане. Говорила о Нью-Йорке – не о блеске, а о серости, о давке метро, о сложностях учебы на морского биолога. Я слушал, завороженный. Ее голос, когда она говорила об океане, становился мягким, почти мечтательным. Она знала названия рыб, птиц, понимала приливы. Это была ее стихия. Ее настоящая страсть.