– Хорошо, – задумчиво почесал голову Харзан, – в детстве мне часто приходилось слушать свадебные песни. Свадьбы у нас проходят по семь-десять дней и сопровождаются разными играми, плясками и песнями прямо посередине центральной улицы.
Стены маленького, спрятанного в южной растительности домика, вдруг… стали исторгать из себя звуки какой-то странной, непонятной мелодии, абсолютно чужой и для Лены с Зиной, и для Гумера, и в то же время абсолютно близкой им по духу. Слова песни были непонятны даже Гумеру, хотя и принадлежали какому-то, видимо, редкому и древнему тюркскому наречию. Гумер понял лишь то, что слова эти всё время повторялись. В этих напевах чувствовалась какая-то великая, почти космическая тайна, принадлежащая древнему и маленькому племени. «У любого народа есть свои, понятные только ему затаённые чувства, – думал Гумер, вслушиваясь в пение Харзана. – Ведь народы – всё равно как личности. У каждой личности, каждого индивидуума есть свои тайны, секреты, интимные чувства, ощущения и удовольствия, доступные только ему, как и чувство особой грусти и такой тоски, которая доступна опять-таки только ему одному. Такие же особые чувства и ощущения, конечно, более масштабные, свойственны и каждому народу. Правда, что великие творения народов, даже самых малочисленных, их песни, эпосы достойны быть переведёнными на мировые языки и включёнными в сокровищницу мирового искусства. Однако у каждого народа существует нечто непереводимое и тем не менее великое, непонятное и очень близкое, нечто таинственное и вдохновенное, трудно воспринимаемое и всё же очень человечное, нечто невероятное и в то же время обыденно простое… Вот мы сидим, слушаем пение Харзана, и его необычная, оказавшая сильное воздействие на всех песня как будто понятна нам. Но мы не способны понять её так, как понимает Харзан, потому что мы невольно сравниваем его песню с песнями своего родного или других народов. Слов нет, наши песни прекрасны. Разве народные песни бывают некрасивы?! Однако в напевах Харзана есть то, чего не встретишь ни у одного другого народа мира, кроме народа, к которому принадлежит Харзан. И эту особенность, своеобразие, изюминку не найдёшь ни в одном песенном фольклоре народов мира. Просто эти понятия несопоставимы, несравнимы. Такие нюансы и тонкости нужно чувствовать, впитать с молоком матери. Нельзя же понять то, что невозможно ни с чем сравнить…»
Песня закончилась, и наступила глубокая ошеломляющая тишина – настолько эта странная мелодия взбудоражила сердца слушателей. Затем, словно опомнившись, все трое дружно принялись аплодировать, а Зина, гордая за своего кавалера, нежно поцеловала его в лоб.
Застолье продолжалось. Зина рассказывала что-то интересное. Подвыпившая Лена подсела поближе к Гумеру, прильнула к нему так нежно, что кавалер невольно обнял её за плечи. Женщина чуть не замурлыкала от удовольствия.
А Гумер всё ещё находился во власти Харзановской песни. Вдруг ему стало стыдно перед этой песней. Стыдно перед Зиной и Харзаном, перед давно умершим отцом и недавно скончавшейся матерью, перед сестрой, братом, наконец… стыдно было и перед Фалиной за то, что он в чужом городе, в чужом доме, на каком-то чужом застолье обнимал какую-то чужую ему женщину.
Гумер внезапно поднялся из-за стола и стал одеваться.
– Ты куда? Что случилось? – удивилась Зина. Остальные тоже недоумённо посмотрели на него.
– Мне нужно вернуться в палату, – сказал Гумер, нахлобучивая на голову свою замшевую фуражку. – Спасибо за угощенье. До свиданья.
И уже в дверях он услышал приглушённый Ленкин голос:
– Он что, импотент?
До сих пор Гумер считал, что на свете нет ничего, что могло бы вызвать у него отвращение. А если что-то и вызывает чувство, похоже на отвращение, неприятие, брезгливость, то это, как правило, выглядит противоестественно лишь на фоне устоявшихся веками традиций, обычаев родного народа.
И всё же… Оказывается, есть на свете омерзительные вещи: грязные слова. От последних циничных слов Лены Гумера затошнило.
Настроение, конечно, было паршивым, но это была не та хандра, о которой говорил Юра. Скорее всего, Гумер ощущал в себе ещё не ясное и не совсем понятное стремление бороться с чем-то, нападать на что-то, вырваться поближе к чему-то светлому, радужному… Гумер обругал и Лену, и свою жену, и того отвратительного мужичка – Маленькую Голову, поспешно уехавшего из санатория; заодно обругал глупую луну на небе, растущий вдоль дорожки инжир, вообще, весь этот дурацкий мир. И только Фалину он не тронул. Ему хотелось быстрее прийти в палату, закрыться одеялом и думать, думать о Фалине.