Впрочем, выступление Гумера имело несомненный успех у школьников, которые неистово аплодировали своему кумиру. И только Фалина понимала затаённый подтекст выступления, в котором утверждалось, что настоящая любовь сильнее всех сил на свете, что она должна освободиться от предрассудков, что извечное стремление к Прекрасному требует свободы чувства.
Начались танцы, и Гумер, всё ещё не остывший от волнения, черкнул записочку и, проходя мимо Фалины, незаметно, как искренне он считал, сунул бумажку в её руку. «Приходи в конец коридора, под лестницу. Жду», – было написано там. Фалина выждала минуты две-три и тихонько вышла из зала. Разве они с Гумером были в состоянии видеть ехидные ухмылки педагогов, следивших за каждым их шагом?! Выступление Гумера опьянило их обоих, но зато насторожило «классную даму», которая моментально приняла «боевую стойку».
Свет в конце коридора был выключен, чтобы там не баловалась малышня из начальных классов. Лестница вела на второй этаж, а под лестницей, естественно, стояла почти кромешная тьма. Гумер нетерпеливо потащил Фалину под лестницу.
– Не надо, Гумер, не дай бог, кто увидит, – зашептала Фалина. – Встретимся после танцев, у чёрных бань.
– Нет, Фалина, ты мне нужна сейчас, сию минуту, – лихорадочно шептал Гумер, крепко обнимая девушку… Губы сомкнулись в страстном поцелуе… Кипела в жилах молодая кровь… Две юные души остались вдвоём, и только вдвоём на этой огромной неуютной планете. Вернее, в крошечном уголке необъятной Вселенной встретились Душа с Душой…
И в этот миг из какой-то галактики, из какой-то враждебной планеты безобразные инопланетяне обрушились на хрупкие души и заверещали страшными голосами:
– Ах! Бессовестные! Бесстыдники! Греховодники! Так-то вам не терпится, что начали заниматься развратом в стенах родной школы? Ну-ка, посмотрите мне в глаза, бессовестные!
Влюблённые не успели отпрянуть друг от друга, когда «классная мегера» с навыками профессионального разведчика или контрабандиста неслышно подкралась почти вплотную к грешникам и резко включила принесённый заранее мощный карманный фонарик. Нарушители целомудренной морали были застигнуты врасплох и стояли, щуря глаза от яркого света. Трудно, ох, трудно было им в эту минуту.
На следующий день Гумера вызвали в кабинет директора школы. Он вежливо постучался, вошёл, сняв шапку. Директор, не вставая с места, потребовал:
– Ну, рассказывай всё, как было, и не смей врать.
В душе Гумера вдруг зажглась какая-то яркая искорка. Искорка надежды, веры в добро… Ему вдруг захотелось рассказать директору всё-всё о чистой любви – между ним и Фалиной, о том, что их любовь никоим образом не может угрожать нравственным устоям общества, и тем более никак не отразится ни на жизни школы, ни на учёбе и будущем Гумера и Фалины.
Более того, ему так захотелось посвятить директора в свои сердечные дела.
– Если я вам расскажу всё-всё без утайки, вы не станете всё это передавать другим? – нерешительно спросил он.
– Я не из тех, кто отличается болтливостью, – сухо ответил директор.
Какой ещё ответ нужен человеку, которому очень хочется верить? А когда очень хочется верить, то даже в отрицательном ответе можно услышать нечто ободряющее и располагающее к искренности. Разве не так?!
И Гумер рассказал обо всём. Директор молча слушал. Это был, вероятно, первый случай в истории школы, когда директор и ученик, что называется, беседовали по душам, как равный с равным, и это обстоятельство было настолько новым явлением в педагогической практике директора, в его морально-эстетических принципах, что директор сам невольно растерялся. Нет, он не сердился на Гумера, хотя чувствовал, что по своему положению, статусу и возрасту просто обязан рассердиться на юного Ромео. Однако какое-то внутреннее чутьё, интуиция, а может, инерция врождённой человечности удерживали его от того, чтобы разругать юношу в пух и прах.
– Я прошу вас, товарищ директор, только об одном, – сказал в заключение своего рассказа Гумер. – Чтобы вы разрешили нам продолжать наши встречи. А мы даём слово быть дисциплинированными, активно участвовать в общественной жизни школы, хорошо учиться.