После таких горьких слов удерживать Фалину не имело смысла. Гумер всю ночь ворочался, не мог заснуть, весь день ничего не ел, не пил, не слушал учителей, да и в школу пошёл только для того, чтобы увидеть Фалину. Он снова замкнулся в себе, осунулся, похудел, почернел от горя, ожесточился сердцем…
«…Вот когда началась у меня та хандра, которую Юрий назвал «тысячекратной», – думал Гумер, по-прежнему лёжа на кровати в своей санаторной палате. – Не просто хандра, а именно тысячекратная, высочайшая точка, пик, Джомолунгма вселенской хандры».
Но главная хандра, оказывается, была ещё впереди. Надо сказать, что после окончания десятого класса, когда Гумер стал работать в колхозе, а затем в сельской библиотеке, он понемногу стал «оттаивать», приходить в себя. Он снова стал активным общественником, возглавил художественную самодеятельность, комсомольскую организацию и общество ДОСААФ колхоза. Но теперь уже причиной его «оживления» была не Фалина, а Танзиля. Что касается Фалины, она после девятого класса насовсем уехала в Башкирию. Отец её так и не смог оправиться от болезни, и мать решила не испытывать больше судьбу и остаться там, где они свили себе гнездо. Она писала в школу письма, интересуясь учёбой дочери, и однажды, получив более-менее подробный отчёт о «похождениях» Фалины, не на шутку перепугалась и поспешила привезти дочку под своё крылышко, пока та окончательно не сбилась с дороги. Однако было бы несправедливым сказать, что Фалина напрочь забыла Гумера и совсем к нему охладела. Хотя после «позора» на общешкольной линейке они не оставались наедине, всё-таки учились в одном классе и не могли не общаться ежедневно. Гумер, огорчённый «изменой» подруги, казался отречённым от всей окружающей его мирской суеты, но по-прежнему запоем читал книги и продолжал вести свои записи, которых набралось уже целых три толстых тетради. Как и раньше, книги он читал даже на школьных переменах. Иногда во время чтения он чувствовал знакомую теплоту взгляда, но когда поднимал голову, Фалина успевала отвести взгляд в сторону. Гумеру так хотелось задержать на себе её взгляды, что он часто сидел, уставившись в одну и ту же строчку из книги и, не поднимая головы, нежился и нежился в тепле её глаз. А когда Фалину вызывали к доске, он сам жадно ласкал её взглядом.
Вечерами он не раз проходил мимо дома девушки, свистел под её окнами, звал её, но она не отзывалась и не выходила к нему казалось, её даже в доме не было.
Так незаметно прошёл учебный год. Фалина уехала, а Гумер остался наедине со своим горем и безрадостным будущим. В десятом классе Гумер написал несколько писем Фалине. Она ему иногда отвечала, и каждое такое письмо бросало Гумера то в пожар, то в холод… А последнее…
«Гумер, мне очень тяжело, – написала она. – Я никогда никого не смогу уже полюбить так, как любила тебя. Я ведь знала, что ты после той злополучной школьной линейки, где нас выставили на посмешище, каждый день приходил к нашим воротам, свистел под моими окнами. Ты звал меня, и я ночами плакала от любви к тебе, но выйти к тебе не решалась. Боялась, что снова нас увидят и высмеют окончательно. К тому же от мамы приходили тревожные письма. Оказывается, она через классную руководительницу узнала о наших с тобой отношениях и очень расстроилась. Мама умоляла меня порвать отношения с тобой и приехать к ней, не думать о юношах, пока не закончу школу, не позорить честь нашей семьи, нашего рода, нашей деревни. Она знает, что я теперь тоскую по тебе, и ругает меня за это, требует, чтобы я забыла тебя, чтобы все силы отдала учёбе. Мне не хочется расстраивать маму, я люблю и жалею её, хотя и тебя не могу забыть. Но я боюсь даже заикнуться о поездке в гости в деревню. Чтобы не подумали, что это я из-за тебя хочу туда поехать. Давай прекратим наши отношения, Гумер, и не будем писать друг другу письма, забудем друг друга, может, от этого нам обоим полегчает. Это моё последнее письмо, и ты тоже больше не пиши. Меня, наверное, за многое можно ругать, я не всегда была права, но хочу чтобы ты вспоминал меня только добрыми словами, хранил в памяти только светлые и чистые моменты нашей любви, наших чувств. Я буду вспоминать тебя только добром, ты останешься для меня самым чистым, хорошим, тёплым и дорогим воспоминанием. Прощай. Постарайся найти среди девушек ту, которая тебе понравится. Последняя моя просьба – найди такую, которая будет лучше меня…»
О, эти письма юности! Наивные, искренние, немного смешные со своим стремлением к преувеличению, чистые, как девичья слеза.
После «последнего» письма Фалины Гумер забросал её отчаянными письмами. Подруга поначалу «стойко» не отвечала, но через два-три месяца не выдерживала и писала очередное «последнее» послание. Таких «последних» писем было четыре, которые стали бесценными свидетельствами трогательной любви обоих адресатов.